Эгопроза

Акунин Борис

Телеграмма пришла 23 декабря. Короткая. «Завтра рождество, детям дарят подарки. Лучший мой подарок ты. Приезжай. В Пермани будет ждать Самурай». Без подписи — понятно почему. Иначе получательницу осадили бы репортеры.

Чемоданы четвертый месяц стояли собранными. В них красивые платья, туфли, умопомрачительные береты — Габриэле говорил, что они идут ей больше, чем шляпки, придают ее чеканному профилю средневековость. Луиза сделала стрижку «Лилиан Гиш», на ночь приняла лауданум, без которого не уснула бы, а надо будет выглядеть свежей. Наутро тронулась в путь: через лагуну на катере, потом в заказанном по телефону лимузине.

Путешествие лилипутки

в страну Великана, думала она, ежась. Но расправила плечи, сказала себе: нет, есть Мальчик-с-пальчик, а я Женщина-с-пальчик. Я буду изобретательной и хитроумной.

И тут же мысленно переместилась в другую сказку. Габриэле — Оловянный Солдатик. Он готов кинуться в огонь и расплавиться там без остатка. Даже не оловянный — Его доспехи из бумаги, они вспыхнут костром, если не случится чуда. Но Любовь и есть чудо.

Луиза направлялась в Город-Холокост.

Название «Citta Оlocausta», Город Жертвы, придумал Габриэле. В одном из интервью Он сказал, что Фиуме приносит себя в жертву великой идее Всемирной Италии — страны, где правят Свобода и Поэзия. Идеи, погибнуть ради которой — великое счастье.

Моя голова должна быть холодной, настраивала себя Луиза, невидяще глядя на серо-зеленые поля. Судя по тому, что пишут газеты, я еду в сумасшедший дом. Но Габриэле вечно преувеличивает и фантазирует. Не могут пятьдесят тысяч человек до такой степени свихнуться, чтобы дружно мечтать о самопожертвовании ради поэзии. И тому, что пишут газетчики, тоже верить не следует, им бы только произвести впечатление на публику.

Если отделить трескотню и мишуру от фактов, что на самом деле произошло в Фиуме? Что там творится сейчас? Что произойдет или может произойти завтра?

Факты таковы.

11 сентября всё получилось в точности, как полагалось по фабуле романа. Великий Д’Аннунцио на автомобиле цвета крови, в сопровождении грузовиков с легионерами (развеваются триколоры, гудят клаксоны), прибыл к границе, где уже выстроились правительственные войска. Вышел из машины, картинно подставил сияющую орденами грудь под пули. Солдаты зааплодировали и вместе с генералом-начальником присоединились к маршу. Встречать героя вышел весь приморский город. Фиумцы восторженно провозгласили Барда своим вождем — Дуче. Правительство осудило авантюру и отмежевалось от нее, но вся Италия на стороне великого человека, а из частей, которые блокируют мятежный город, солдаты и офицеры толпами перебегают в лагерь Свободы. Д’Аннунцио отправляет их обратно, напоминая о верности присяге, но многие все равно остаются. Державы в затруднении, не знают, что делать с этим актом вызывающего неповиновения. Как будто мало коммунистической революции в России! К великому Барду без конца ездят всевозможные переговорщики и увещеватели. Словно пчелы на мед, со всей Европы слетаются анархисты, футуристы, художники и поэты, просто любители шумных действ. Пишут, что Фиуме являет собой территорию нескончаемого праздника…

Чем всё это кончится — вот вопрос, который волновал Луизу больше всего. Об этом газеты тоже рассуждали. Серьезные авторы как один утверждали, что мириться с мятежом, который разрушает хрупкое европейское равновесие, нельзя. Правительство подождет, не рассыплется ли «Республика Фиуме» со своим правителем-поэтом, без снабжения и продовольствия, без законов и дисциплины сама. Если нет — терпение закончится. Шутки тоже. Заговорят пушки. Холокост так холокост.

Когда у итальянского правительства иссякнет терпение? Когда оно решит отобрать у ребенка его игрушку?

Луиза знала, что ребенок вцепится в нее насмерть. На смерть.

Первое, что она увидела, выйдя из машины перед блок-постом, — огромный транспарант, висящий над шоссе по ту сторону шлагбаумов.

«O la vittoria, o tutti accoppati!» «Или победа, или все умрем!»

Сердце тоскливо сжалось. Это был девиз «Ардити», «Отважных», штурмовых отрядов, прославившихся своими подвигами во время войны. Они носили черные рубашки и нашивки в виде черепов, бравировали презрением к опасностям и сейчас почти все переместились в Фиуме. На свете всегда есть некий процент людей, которым хочется непременно свернуть себе шею. На войне они становятся героями, в мирное время превращаются в революционеров, террористов или бандитов.

«Или победа, или все умрем!» Победить Габриэле ни при каких обстоятельствах не может. Остается только второе. И в своем самосожжении он не будет одинок.

Еще страшней ей стало, когда она осмотрелась вокруг. На той стороне шлагбаумов — только транспарант, пустое поле, вдали дома деревни Пермани. С этой — бронеавтомобили, окопы с пулеметами и солдаты, солдаты, очень много солдат.

Шофер был нанят только до заставы, дальше машины не пропускали. Фиуме был в блокаде. Но из газет Луиза знала, что перекрыты только автотрассы. Те, кто хотят попасть в мятежный город (а таких людей много), просто обходят заставу стороной и идут до Пермани полкилометра пешком. Так поступила и она. Шофер за отдельную плату тащил сзади чемоданы.

Часовые с крайнего поста наблюдали за элегантной дамой, придерживавшей длинную юбку, с любопытством. Никто не пытался ее остановить. Офицер что-то сказал — очевидно скабрезное. Раздался хохот. Они принимают меня за проститутку, догадалась Луиза. Газеты писали, что в Фиуме отовсюду съезжаются жрицы любви — там много возбужденных мужчин, которым хочется праздника. Наверное, не скучает и Габриэле. Дернула плечом: какое это имеет значение?

У первого же дома стоял двухместный «бугатти» с нарисованной на дверце веткой цветущей вишни. Машина Симои. Он был не только поэт, но и художник. Из окна торчали ноги в желтых крагах. Сам японец лежал на сиденье, лицо прикрыто фуражкой. Спит. Он любил цитировать какого-то их великого короля, который сказал, что истинная сила в терпении. Если нечем было себя занять, Симои садился на землю и наблюдал, как растет трава. Иногда часами.

Постучала по дверце. Выскочил, почтительно поклонился. Манеры у японца были безукоризненные.

— С нетерпением ждал встречи. Прошу садиться.

Луиза так и не собралась с духом задать вопрос, мучивший ее со вчерашнего дня. Сам ли Габриэле решил ее вызвать или Его уговорил Симои? Скорее всего второе…

Машину самурай вел с бешеной скоростью, не тормозя на поворотах. Луизу кидало то вправо, то влево. Уже через полчаса за очередной горой открылся вид на бухту и раскинувшийся на ее берегу город.

— Вот он — Рай Свободы и Красоты! — торжественно объявил Симои. — Я буду вашим Вирджилио.

— Вергилий был гидом не по раю, а по аду, — мрачно сказала она, враждебно глядя на дома, амфитеатром поднимавшиеся от моря.

— Рай окружающая нас действительность или ад, зависит исключительно от нашего восприятия. Мир — это ирюзия, Руиза-сан, — ответствовал буддист. Он прекрасно говорил на итальянском, только иногда путался в R и L. И всегда прибавлял к имени «сан». Для японцев называть человека и особенно даму просто по имени — чудовищная грубость.