Eden
Шрифт:
Он поднимает палочку, и я чувствую знакомое жжение на щеке. Ничего не изменилось. Люциус все тот же Люциус. И ему плевать на меня. Я не более, чем грязь на подошвах его дорогих ботинок.
— Не выказывай непочтительности своему хозяину этой гнусной ложью, — его голос вибрирует от злости. — Это всего лишь грязные слухи, распускаемые Дамблдором. Ты можешь быть настолько глупой, чтобы верить им, но я предпочитаю думать, что ты хотя бы достаточно умна, чтобы не повторять их вслух.
Сжимаю губы и вздыхаю. Я попытаюсь еще раз
— Хорошо, — я вся дрожу. — Так значит, слухи, да? Ложь, распространяемая Орденом. Но ваш друг, Северус Снейп, тоже полукровка. Я видела газетные вырезки, доказывающие это. Его мать была ведьмой, а отец — магглом. Если вы презираете тех, в ком нет чистой крови, тогда почему вы с ним такие хорошие друзья?
Он ухмыляется, но эта ухмылка не касается его глаз.
— Кровь полукровок может быть и хуже, но, по крайней мере, они откуда-то получили свои способности. И с этим я могу примириться. У них есть право заниматься колдовством, — он бросает взгляд на Долохова, и его лицо на мгновение искажает ярость. — В любом случае, они ниже по своему статусу. И ни один чистокровный не должен мешаться свою кровь с их. Это самое что ни на есть предательство. Предательство своих предков, своей крови.
— А что вы будете делать, если Драко женится на грязнокровке или маггле? — Спрашиваю я, стараясь держать тон ровным.
— Я буду вынужден отречься от него, — ни секунды не колеблясь, отвечает он, глядя мне прямо в глаза. — Если он умышленно и сознательно осквернит род, он перестанет быть моим сыном.
Я смотрю на него, в изумлении приоткрыв рот. Это… я не могу поверить, что кто-то может быть настолько одержим чистотой крови. Как он может ставить эти глупые и смехотворные предубеждения превыше своего родного сына?
Некоторое время он смотрит на меня, а затем поворачивается к двери, запирая ее.
Нет…
Машинально обхватываю себя руками, но он даже не смотрит на меня. Он наклоняется и берет Долохова за руку.
Вздыхаю и опускаю руки.
— Тебе надо поспать, — бросает он, вытаскивая порт-ключ из кармана мантии.
— Вы, правда, думаете, что я способна уснуть сегодня? — Шепотом спрашиваю я.
Он поднимает на меня глаза, и какое-то время мы смотрим друг на друга. Глаза в глаза.
— Поспи, — повторяет он. — Северная башня.
Ключ загорается красным свечением, и оба — Долохов и Люциус — исчезают, оставляя меня одну в темноте.
Наощупь продвигаюсь к кровати и сажусь, прислонившись спиной к изголовью. Я слишком напугана, и я вглядываюсь в темноту, боясь даже моргнуть.
Глава 12. Предательство
Плати и смотри!
Слышишь? Сердце стучит…
И глубокие, новые шрамы…
Плати. Ты дорого будешь платить
За слово, за кровь, за каждый удар,
И за рук своих
Сильвия Плат, Леди Лазарь (перевод — kama155).
Я перестаю дышать, когда слышу, как в углу что-то шевелится.
Отшатываюсь, сильнее вжимаясь в изголовье кровати, внутри все скручивается в тугой узел от страха. Поднимаю подсвечник повыше, и он едва не выскальзывает из моих взмокших ладоней. Вглядываюсь в темноту комнаты, стараясь рассмотреть, кто же это.
— Если подойдете ближе, клянусь, я убью вас…
— Акцио подсвечник!
Шепотом произнесенное заклинание обрывает мою речь, и единственное оружие уплывает в темноту.
Чей это голос? Это был только шепот, и я не могу понять, кто это…
Шаги.
С головой ныряю под пуховое одеяло, заворачиваясь в него, как в кокон, в бесполезной попытке спрятаться.
— Если тронете меня, я все ему расскажу! — Плотная ткань заглушает мой крик. — Не смейте прикасаться ко мне…
— У меня нет абсолютно никакого желания прикасаться к тебе, грязнокровка.
С трудом делаю вдох, страх смешался с шоком и… облегчением.
Конечно же, это он. Я должна была догадаться, ведь только у него есть Рука Славы. И он единственный, кто может видеть меня в темноте.
— Люмос!
Свет проникает сквозь щели в одеяле, но я не высовываюсь, потому что, чтобы он ни сказал, он, в конце концов, мужчина. И ничем не отличается от Долохова.
Я будто вернулась в прошлое, когда была совсем еще маленькой девочкой и боялась темноты. Тогда я с головой залезала под одеяло, боясь выглянуть наружу.
Но теперь мои страхи куда реальнее, глубже и ужаснее, и мне приходится каждый день встречаться с ними лицом к лицу.
Я бы все отдала, чтобы страх темноты был единственным моим страхом.
— Ты не хочешь вылезти? — Издевательски спрашивает он.
Уходи.
Он вздыхает.
— Не знаю, почему ты прячешься от меня, — он старательно пытается изобразить терпение в голосе. — Я думал, мы достаточно хорошо знаем друг друга, чтобы ты могла видеть разницу между мной и Антонином Долоховым. И напоминаю, что именно я спас тебя вчера вечером, хоть этот факт и расстраивает меня.
Расстраивает? Ублюдок, сволочь! Вчера, когда ты оттолкнул его от меня, ты говорил совсем другое. И потом, затаскивая меня обратно с балкона, твои слова тоже отличались от тех, что ты говоришь сейчас.
Да, но, как он пояснил, он помог мне только потому, что печется и ратует за свои чистокровные предубеждения, а еще потому, что это его работа, а не проявление заботы обо мне.
Да я и сама не хочу, чтобы он заботился обо мне.
Я съеживаюсь под одеялом.
— Вингардиум Левиоса!
Одеяло взмывает вверх, и я остаюсь лежать совершенно беззащитной под его холодным, надменным, насмешливым взглядом.
Поднимаюсь с кровати и встаю перед ним, судорожно одергивая вниз рубашку.