Eden
Шрифт:
— Почему ваша…
Я не решаюсь продолжить, его глаза сужаются — да, он знает, о чем я собираюсь спросить его.
— Моя комната рядом с твоей, потому что Антонин ясно дал понять, что не откажется от визита в твою комнату, — тихо говорит он. — По нашему приезду сюда первое, о чем я позаботился, это чтобы наши комнаты находились рядом, дабы впредь пресекать все его попытки добраться до тебя.
— Так что же, вы теперь мой защитник? — Холодно спрашиваю я, глаза застланы пеленой слез, а внутри все бушует от ярости,
На его лице заиграли желваки. Он молниеносно вскидывает руку, хватая меня за горло и сильно сжимая его. Я задыхаюсь.
— Ради твоего собственного благополучия я притворюсь, что ты не говорила этого, — в его голосе слышны яростные нотки. — Не мне напоминать тебе, что это не я пришел к тебе в комнату, чтобы запятнать свою честь о грязнокровку.
Боже, нет, я не это имела в виду! Я бы никогда не подумала так снова. Только не после того, что он сделал, когда я в прошлый раз высказала подобное предположение…
Что-то мелькает на задворках сознания. Лишь на короткий момент, но… я не могу понять, что это.
— Я ясно выразился? — Тихо спрашивает он, усиливая давление на мое горло.
Я могу лишь кивнуть. Пару секунд ничего не меняется, а потом он отпускает меня. Судорожно делаю большой глоток воздуха, потирая шею, в то время как он внимательно следит за мной.
— Почему ты хотела покончить жизнь самоубийством? — Тихо спрашивает он. — Почему ты хотела совершить такую глупость? Антонин не стоит этого, поверь мне…
— Это не только из-за него, — бесцветным голосом отвечаю я. И я больше не злюсь, потому что я полностью сломлена. — Я потеряла семью и друзей. Из-за своей слабохарактерности я подписала лучшему другу смертный приговор. Я видела то, чего, как я наивно полагала, мне никогда не придется пережить, и я не смогу просто забыть об этом, сделав вид, что ничего не было. Вы заставили меня отречься от своих убеждений. Все, во что я верила, вы обратили в ложь. Ради чего мне жить? У меня ничего не осталось.
Он просто стоит и смотрит на меня долго и напряженно, и на его лице нет никаких эмоций, а глаза не выражают ни жалости, ни сожаления.
— И ты еще называешь меня трусом? — В конце концов, произносит он. — Я бы никогда не выбрал такой легкий путь решения проблем. Я думал, ты веришь в борьбу за правое дело. Не в этом ли заключаются хваленые гриффиндорские принципы?
— А может быть, я устала бороться? — Я подавлена, и в моем голосе явно проскальзывают нотки усталости и равнодушия. — Кроме того, я не знаю, с чего вы решили, что борьба для меня что-то значит? — Я качаю головой и усмехаюсь. — Вы такой лицемер. Я нужна вам живой только для того, чтобы вы использовали меня для своих планов. И что тогда? Больше пыток, боли и унижения?
Повисает долгая пауза.
— У нас на тебя далеко идущие планы, — он нарушает тишину. — Я этого и не отрицаю. И ты нужна нам живой и в относительном здравии. Так что пошли, — он подходит к двери, что ведет на балкон, и закрывает ее, запирая на замок. — Я провожу тебя в твою комнату, и я больше не хочу слышать о самоубийстве и прочем вздоре.
— Я не хочу возвращаться туда, — мой голос дрожит. — Он вернется. Я знаю.
Он внимательно вглядывается в мое лицо, и в его глазах… я не узнаю этого взгляда.
— Проклятье, — выдыхает он.
Он ненадолго отворачивается от меня и прислоняется к стене.
Как бы мне хотелось знать, о чем он думает. Сейчас я понятия не имею, как относиться к нему.
— Я оглушил его перед тем, как последовать за тобой, — не оборачиваясь, говорит он. — Если ты пойдешь со мной сейчас, я избавлюсь от него до того, как он придет в себя. И я позабочусь о том, чтобы он больше не тревожил тебя.
Я резко сглатываю.
Люциус оглушил Долохова? Своего друга и соратника?
— Идем, — он поворачивается ко мне, — на его лице вновь непроницаемое выражение, — и кладет руку мне на плечо, подталкивая вперед.
Мы возвращаемся в мою комнату, и застаем Долохова растянувшимся на полу. Его глаза закрыты, а лицо лишено эмоций. Я могла бы подумать, что он мертв, если бы не равномерно вздымающаяся при дыхании грудь.
Жаль, что он не мертв. Надеюсь, этот чертов ублюдок и извращенец сдохнет самой ужасной и невообразимой смертью.
Нет. Нет, я не буду желать этого. Я не стану такой, как они…
Но почему нет? Они ожесточили меня. Признаться, сейчас я могла бы убить Долохова голыми руками. И я бы вряд ли стала раздумывать дважды.
Люциус склоняется над ним, проверяя пульс, а потом поднимает его веки, направляя свет палочки ему в глаза.
— Он замерз, — Люциус встает и поднимает палочку Долохова, которую я не заметила на полу. — Я отнесу его в его комнату, — не глядя на меня, поясняет он. — Он не будет больше беспокоить тебя. Я позабочусь об этом.
— Спас-сибо.
Зачем я говорю это? За что я благодарю его? И это после всего, что он сделал со мной.
— Не благодари, грязнокровка, — он смотрит на меня, нахмурившись. — Я сделал это не для тебя. Антонин должен держать ответ перед своим чистокровным происхождением. Человек его положения не может путаться с магглорожденной. Кто знает, какие выродки получатся от этого союза?
Меня мутит. Он, может быть, и спас меня от Долохова, но это ничего не меняет. Он сделал это лишь из своих чистокровных соображений. Какая чушь!
А, ты что, правда, ожидала от него чего-то другого?
— Волдеморт — полукровка, — тихо говорю я. — Вы знали об этом?