Двое в океане
Шрифт:
И опять улыбнулся, но улыбка на этот раз выглядела вымученной, скорее страдальческой гримасой.
— Плохо себя чувствуете?
— Да так… Пустяки.
— Может, сходите к врачу?
— Ходил. Врач сама лежит. Дал ей лекарство. Смерил давление и ей и себе.
— Ну и какое у вас?
Он махнул рукой:
— Лучше не обращать внимания!
— А где Ира? — спросил Смолин и тут же понял, что надо поправиться: — Где Лукина? Как она?
— Иришу я отправил в каюту. Недомогает. Пускай отдохнет.
В голосе его звучала нежность, словно он говорил о ребенке.
Как
Голос бури! Он слышал о таком. Некоторые ученые предполагают, что именно в результате внезапной волны ультразвука, порожденной надвигающимся штормом, происходят в море необъяснимые беды: охваченные странным массовым психозом, бросаются за борт команда и пассажиры, и совершенно исправное судно потом оказывается без единой живой души на борту. Или, наоборот, под влиянием «голоса бури» моряки начинают действовать так, что сами обрекают судно на гибель. И нельзя отмахиваться: мол, морские россказни, вроде легенды о «Летучем голландце», часто это подлинные факты, подтвержденные объективными свидетельствами. С ними трудно не считаться.
Смолин заглянул в метеолабораторию. Кажется, все до единого из расставленных на полках аппаратов и приборов постукивали, помигивали, подрагивали деловито и сосредоточенно, свидетельствуя о том, что именно здесь и происходят сейчас главные события на судне. Над расстеленными на столе синоптическими картами склонилась Алина Азан.
— Ты, Клифф? — спросила она, не поднимая головы.
— Это я! — сказал Смолин. — Извините, что мешаю!
— Ничего! Я сейчас…
На столе стоял портативный калькулятор, и Алина, касаясь кончиками пальцев клавиш, делала торопливые расчеты. На экране прыгали, как мошки, пригоршни юрких цифр. Когда сеанс был завершен, она подняла на Смолина отсутствующий взгляд и наконец, осознав кто перед нею, произнесла странным, глухим, не своим голосом:
— Случай уникальный, Константин Юрьевич! Давление падает катастрофически. За сутки на тридцать миллибар. Как обвал!
Усталым движением руки отбросила упавшую на лоб прядку волос — Смолин впервые видел Алину плохо причесанной.
— Не могу ли вам чем-нибудь помочь?
Она покачала головой:
— Нет! Спасибо! Помогает Клифф. Всю ночь дежурил.
— А где он? Отсыпается за дежурство?
Она удивленно вскинула брови:
— Да что вы! Какой сейчас сон! Пошел на камбуз за питьевой водой. Для кофе. Только на кофе и держимся.
— Трудно вам сейчас?
Она подняла на Смолина серьезные глаза:
— Я бы давно свалилась, если бы не Клифф.
Уходя из метеолаборатории, Смолин чувствовал себя бездельником, угнетало сознание своей неприкаянности, хотелось поговорить с кем-нибудь. И когда, спустившись палубой ниже, встретил Плешакову, даже обрадовался, хотя эта «дамочка из Дубков» не вызывала симпатии.
Плешакова была среди немногих, кто в этот день не утратил присутствия духа.
— Поужинали? — спросил Смолин.
— Вроде того. А что? Вы интересуетесь моим аппетитом?
Плешакова, как весь рядовой состав экспедиции, была прикреплена к столовой команды. Интересно, была ли на ужине Ирина?
— У нас многие не пришли, а у вас? — осторожно поинтересовался Смолин и тут же поплатился за опрометчивость.
— У нас в низах… пришли ужинать все, кроме троих. Одна из троих — Лукина. Полагаю, вам вполне достаточно этой информации?
— Вполне! — спокойно подтвердил Смолин, но почувствовал, что краснеет, как мальчик, уличенный в повышенном интересе к однокласснице.
«Нет, с этой дамочкой не разговоришься, — подумал Смолин. — Вот кто нужен сейчас — Крепышин, с его зарядом оптимизма и уверенностью в себе…» И словно по мановению волшебной палочки, перед ним возникла мощная фигура Крепышина. Тот шел, как всегда, широко расправив плечи, выставив грудь вперед, с далеко и значительно устремленным взглядом, словно знаменосец на параде.
— Ну и как, состоятся ли сегодня танцы в Бермудском треугольнике? — поинтересовался Смолин.
— Ха! — мрачно выдавил Крепышин. — Танцы! Видите ли, у всех давление. Как у стариков. Смешно даже.
— А у вас?
— Слава богу, не жалуюсь.
— Да ну?! Поздравляю!
Крепышин бросил быстрый настороженный взгляд на Смолина, заподозрив подвох. Но у Смолина не дрогнул ни один мускул на лице, хотя он сразу же вспомнил, как ученый секретарь отказался от подводного спуска, ссылаясь на гипертонию.
— Не хотите сыграть в шахматы? — вдруг предложил Смолин.
Крепышин опешил:
— В шахматы? Сейчас?!
— Вот именно. Почему бы нам не сыграть партию?
Крепышин подумал.
— А почему бы и нет? Шахматный матч в Бермудском треугольнике! А? Звучит! Это похлеще, чем международный турнир в Васюках. Остап позавидовал бы.
Партией они не отделались, сыграли три подряд. Крепышин оказался неплохим противником и две партии легко выиграл. Когда в завершение последней поставил противнику мат, вдруг предложил:
— Рюмку коньяка не хотите?
— Нет!
— А дохнуть бермудского ветерка? Говорят, даже воздух в Бермудском треугольнике особый. Каждый глоток как стакан самогона. Честно говоря, голова у меня как чугунная.
Луна была чиста и свежа, как юная невеста, само олицетворение непорочности. Она превратила весь видимый мир — палубы судна, его надстройки, океан за бортом, осветленное небо — в мир тишины, умиротворения, полудремы. Хотелось стоять бездумно у борта и завороженно взирать на серебряную переливчатую чеканку лежащей на присмиревшем океане длинной лунной дорожки. Странно! Почему же так тяжко там, в скорлупе судна? Может, там и не ведают, что этот самый «пресловутый» не столь уж ужасен, наоборот, красив и добр. Надо просто-напросто высунуть нос из корабельных щелей наружу, на свежий ветер.