Двое в океане
Шрифт:
— Все о’кэй! — Марч сделал небрежный жест рукой, который означал, что дело пустяковое и над ним не стоит ломать голову. — Озадачиваться нужно другим…
— Чем именно?
Клифф уставился задумчивым взглядом в стол, потом, как бы нехотя, разъяснил:
— Не люблю политическую трескотню. Всегда от нее сторонился. А теперь приходится с трескотней считаться. И она тревожит меня в данную минуту больше, чем вал в генераторе.
— Что-нибудь еще случилось?
— Еще. Слушал радио. Вчера в Нью-Йорке совершено нападение на представительство вашего Аэрофлота. Взорвана бомба. Двое ранены. — Он поднял внимательные и печальные глаза на Смолина. — Видишь, Кост, уже взрываются на нашем фронте бомбы. Пока маленькие.
— С малого
— Значит, надо быть готовыми ко всему?
— Не знаю… Похоже на то.
Они помолчали. Неожиданно Клифф весело сообщил:
— А я сегодня выразил официальный протест. — В голосе его прозвучала гордость.
— Протест? Кому же? — удивился Смолин.
— Джентльмену с голубыми глазами, мистеру Мосину. Я сразу понял, что он у вас главный политический босс. Разве не так?
Смолин замялся. Подтвердить? Не секрет же! За версту видно, кто есть Мосин. Но тогда Клифф задаст следующий вопрос, зачем он?
— Конечно, босс, — обронил неохотно. — Раз уж первый помощник капитана.
Марч кивнул:
— Вполне приятный человек. Так хорошо улыбается. Но честно говоря, Кост, он для меня — еще одна загадка на «Онеге». Не могу понять, что делает на судне. Я никогда его не видел на мостике на вахте. Просто ходит по палубам или сидит в каюте. У всех на борту столько работы, а он вроде бы не у дел. Как пассажир. За что же тогда деньги получает? — Американец бросил быстрый взгляд на собеседника и прижал руку к сердцу. — Пожалуйста, Кост, извини мое любопытство. Я вовсе не собираюсь что-то выпытывать. Не говори, если не хочешь. Или… не можешь…
Вот именно, лучше об этом не говорить. Да и что скажешь? Смолин и сам не очень-то понимает оправданность существования на борту первого помощника. Стенные газеты к праздникам, вечера отдыха, составление списков на увольнение на берет… Но ведь это может делать любой из командного состава в качестве дополнительной служебной или общественной обязанности. Надо ли возить по всей планете человека, который в экипаже самый незанятый? На «Онеге» еще можно как-то оправдать присутствие помполита — коллектив большой. Здесь первый помощник вроде культурника-массовика. Но ведь Мосин в этой роли ходил и на танкерах. А там два десятка душ — весь экипаж. Зачем им массовик? Гонять с трибуны сквозняки? Бдеть неусыпно? Не дорого ли такое бдение обходится государству? Ведь помполитов во флоте — тысячи. А что касается политического влияния в коллективе — есть на борту коммунисты, есть их партийный секретарь, есть просто советские люди, которые тоже заслуживают доверия. Оказывается, заслуживают, да не очень. И вот на всякий случай к ним в пригляд — специального освобожденного от всех судовых дел комиссара. Чтоб бдел за всех!
Обо всем этом Смолин думал не раз, удивляясь все новым и новым странностям, с которыми сталкивался на борту «Онеги». Но не обсуждать же все это с американцем Клиффом Марчем. Как говорится, собственные болячки самим и врачевать.
— Ну и что за протест ты выразил, Клифф, первому помощнику?
— По поводу невнимания к нам. Мы привезли вам в подарок столько фильмов не для того, чтобы их держали под замком. Это наш вклад в культурное общение, — он усмехнулся, — в разрядку. А их почему-то не показывают. Я спросил мистера Мосина: почему? Это же, извините, невежливо — даже не взглянуть на подарок, у нас в Америке так не принято. И еще раз уверил вашего политического босса, что в фильмах нет никакой политики. «А секс?» И в этом тоже его успокоил: секс в пределах дозволенного для девиц младшего курса колледжа.
В зарослях бороды Клиффа невидимо задрожал смех.
— Так вот, завтра начинается неделя американских фильмов на борту «Онеги». Вашему Чайкину поручено приготовить красочную афишу. — Клифф бодро тряхнул головой: — Культурный обмен помогает взаимопониманию! Кажется, так пишут в газетах. Ты, Кост, получаешь шанс познакомиться с образчиком американской поточной
— Ты уже видел?
— Шутник ты, Кост. Неужели полагаешь, будто у доктора Марча есть время на чепуху? Но на этот раз взгляну вместе с тобой. Должно быть, про любовь. Обыкновенная любовная интрижка в американском духе. Пустячок! Но почему бы нам, Кост, не передохнуть на пустячке? Почему бы не забыть на время все чудовищные глобальные проблемы, от которых раскалывается голова?
— Ты прав, Клифф. Не будь пустячков, мы бы с тобой, пожалуй, сошли с ума от собственных мыслей. Помнишь, ибсеновский Пер Гюнт в отчаянье заклинал: «Мысли мои, оставьте меня!»
— Так вот, пускай нас и оставят мысли хотя бы на полтора часа. И да здравствует бессмыслица!
— Да здравствует! — весело поддержал Смолин.
Вернувшись после ужина в каюту, Смолин никак не мог заставить себя сесть за работу, угнетала непривычная тишина на судне, в которой особенно отчетливо слышались шаги, — люди беспрерывно слонялись по палубам, ловили новости из машинного отделения. А может быть, Клифф прав — поломка в машине пустяк, куда страшнее то, что ломается тысячелетиями создаваемый механизм человеческого общежития? Но как может противостоять этому и он, Смолин, и Клифф Марч, и каждая отдельно взятая человеческая личность?
С этой разоружающей мыслью Смолин завалился на койку и вперил взор в белый пластиковый потолок каюты.
…И мне кажется, что любовь моя к тебе Напоминает крушение мира, Изабэль! Изабэль! Изабэль!.. —послышался мягкий баритон Шарля Азнавура.
Это Моряткин опять поставил свою любимую ленту, и Смолину подумалось, что в этом тревожном неуютном мире, где на берегу взрываются бомбы, а в океане гибнут корабли, человек как никогда нуждается в единственном, ничем не заменимом душевном прибежище — любви. И можно только позавидовать тем, у кого это прибежище есть…
Ночью Смолин проснулся от дрожания койки. Затуманенное сном сознание яркой вспышкой осветила мысль: машина работает! За иллюминатором привычно плескались волны. Значит, «Онега» идет прежним курсом.
По палубам ходил Кулагин вместе со вторым помощником Рудневым и боцманом Гулыгой. Острый нос старпома был сердито нацелен вперед, рыжие волосы, казалось, пылали пламенем, а рыжие зрачки тлели затаенным гневом. Старпом осматривал плавсредства и был ими недоволен. Вместе с сопровождающими подходил к спасательным шлюпкам, даже забрался в одну из них, поднял на ней защитный брезент, что-то под ним высматривал; потом хмурая троица обратила свое внимание на площадку, где крепились похожие на бочки пластмассовые кожухи, в которых содержались надувные резиновые плоты. В случае беды «бочки» автоматически выкидывались за борт, от удара о воду должны сами собой разделяться на две части, как скорлупки ореха, высвобождая содержимое, а это самое содержимое автоматически превращалось в туго надутое воздухом «плавсредство», способное спасти жизнь сразу десятерым. Старпом приказал вскрыть одну из «бочек», из нее был извлечен сложенный плот и распластан на палубе. Плот рассматривали, ощупывали, пытались надуть, но безрезультатно — не сработал баллон со сжатым воздухом. В это время на палубе неожиданно появился Клод Матье. Как всегда, он слонялся по судну со своим неизменным фотоаппаратом. Увидев разложенный на палубе плот и рядом застывших в задумчивости людей, молча постоял, наблюдая, что к чему. Потом поднял фотоаппарат и невозмутимо щелкнул затвором — вроде бы так, на всякий случай, просто рядовая сценка на русском судне! Подошел поближе и снова прицелился. Он не видел, как напряглись в сдерживаемом гневе губы Кулагина, — сейчас старпом пошлет канадца с его фотоаппаратом подальше.