Душница
Шрифт:
Сашка сидел, выпрямившись, замерев от напряжения. Наверное, со стороны казалось, будто переживает за Эшбаха.
Он очень надеялся, что Настя подумает именно так.
Потом он провожал её до дому, и дедов шар привычно дёргал за руку, будто нетерпеливый пёс, которого только что вывели на прогулку. Хуже нянюшки или — как там это называлось в средние века? дуэньи?..
Вечер был непоправимо испорчен. Сашка балагурил, рассказывал забавные истории из жизни, и они с Настей обсуждали фильм — и, наверное, всё это выглядело естественно… Только вот захочет ли Настя ещё раз идти с ним в кино, если он…
А попробуешь объяснить про шар — будешь выглядеть в её глазах полным, безнадёжным, вселенским при-дур-ком!
Снова падал снег, весь город был в сугробах, и как-то само собой оказалось, что Сашка держит Настю за руку, чтобы не поскользнулась. Дошли до парадного.
Поболтали ещё с полчаса.
Шар покачивался рядом, буквально заглядывал в рот.
— Ну… — вздохнул наконец Сашка. Покосился на шар, вздохнул ещё раз. — Я, наверное…
— Мне мама велела, чтобы я тебя привела. Хочет толком познакомиться. И чаем напоить — смотри, ты весь замёрз. — Настя легонько коснулась ладонью его носа. — Пошли.
Она жила на третьем.
Они поднялись на пятый. Сашка хотел было что-то спросить, но Настя покачала головой, мягко отобрала цепочку и, вскарабкавшись к запертой чердачной двери, примотала шар к ручке.
— Потом заберёшь. — Она вдруг смутилась и слегка потупилась. — Ну, или, если спешишь…
Губы у неё оказались горячими и пахли ванилью. Дыхание щекотало кожу.
Он подумал, каким же всё это время был дураком. Просто таки вселенским.
Шар где-то там, наверху, покачивался в полумраке и молчал.
Часть третья
Сразу после Нового года назначили день предзащиты проектов, сроку оставалось чуть больше месяца. Сашка не знал, радоваться или паниковать.
— Чего паниковать-то? — не понял Лебедь.
Сам он был уверен в себе на все сто. Писал об истории столичной душницы, даже сделал несколько рисунков: какой она была в пятнадцатом, семнадцатом и середине девятнадцатого века. Очередной как раз вычерчивал.
— Ну правда, — сказал Лебедь, — ты ж, Турухтун, только этим своим дедом и Настей занимаешься, друзей совсем забросил. В кино — с ней, гулять — с ней, а по ночам черновики разбираешь. Ты, Турухтун, человек, потерянный для общества. Вот о чём надо паниковать.
— Кто бы говорил.
— А я что?! Я — так… — Лебедь подтянул к себе точилку и вставил карандаш. — Мне интересно — это раз. Я ж не с утра до ночи — это два. И главное: я не паникую, как некоторые. — Он провёл на пробу несколько линий, довольно кивнул и спросил: — Чаю-то нальёшь?
Пока Сашка нёс заварник, Лебедь вытащил из сумки гостинцы: мамино печенье, кулёк шоколадных конфет, мандарины. В доме сразу запахло праздником.
Сашка сдвинул в сторону дедовы бумаги, перевесил шар на полку повыше.
— А чего он у тебя такой пыльный? — спросил Лебедь, сдувая в сторону падающие хлопья. — Совсем не протираешь? Говорю ж: потерянный человек. Ну, так чего паникуем?
Сашка пожал плечами. Это было сложно объяснить и, наверное, ещё сложнее понять.
— Только не говори, что материала не хватает.
Материала хватало.
После собственно стихов Сашка взялся за дедовы черновики. Их оказалось неожиданно много, некоторые
Протёртые до дыр сгибы. Запах семечек. Чёткий — даже в помарках на полях — почерк. Мысль деда была настолько мощной и плотной, что каждое слово обладало весом, они буквально продавливали бумагу.
Сашка как будто стоял у него за плечом. Как будто видел и слышал деда, когда тот писал все эти стихи: и «Горное эхо», и «Каверны», и «Когда нас уравняет смерть в правах…»
Понимал, что дед хотел сказать.
Не понимал — почему.
Ни один критик, ни один литературовед не мог объяснить этого. Многие думали, что объясняют: писали про «общегуманистические тенденции», про «активную гражданскую позицию», про «искреннюю боль за судьбу своего народа». Это всё вроде было правильно. Только слишком примитивно, как если бы кто-то взялся объяснять Сашкино отношение к Насте и сказал, что Настя красивая и потому Сашка её любит.
Никто из критиков не отвечал на главный вопрос: как один и тот же человек может одновременно писать стихи и стрелять в людей?
Материала было слишком много: на три или четыре проекта о трёх или четырёх разных людях, которые по какому-то нелепому совпадению носили одно и то же имя, одно и то же тело. Как они уживались вместе? Который из них был настоящим, главным?
О ком Сашке писать?
— Нашёл на кого ориентироваться, — скривился Лебедь. — Что вообще все эти критики понимают? Они ж паразиты: сами ничего не могут, вот и врут про чужое. Забей. Тебе в школе всей этой фигни мало? «В позднем творчестве Олдсмита преобладают упаднические тенденции…» — Он фыркнул и потянулся за очередным пирожным. Процитировал: — «Когда бы мысль пустую, словно грош, могли бы в долг давать, уже наверно мир полон богачей бы стал великих. И грош бы обесценился как глупость, а мудрость наконец-то бы ценили».
— Короче, — буркнул Сашка. Тирада Лебедя вызывала какие-то смутные и вроде бы важные соображения. Слишком смутные, чтобы их сформулировать. — Что советуешь?
— Поспрашивай у тех, кто знал его лично.
— Ну я знал… толку?
— Ты — это ты. Лицо предвзятое, и вообще… А другие — совсем другое дело. — Лебедь захрустел печеньем, отхлебнул чаю. — Слушай, Турухтун, ты ж сейчас солдыков забросил? Долгани на неделю, а? Хочу залудить эпическую битвищу. А то, может, присоединишься?
Сашка покачал головой.
— Прости.
— Ну, тогда просто долгани…
— День, я их продал.
— Чево-о-о?! Ты шибанулся, Турухтун?
Сашка пожал плечами и долил чаю.
— Всех?! Правда?!!
— Не всех. Фронтирников, спецназ и гвардейцев.
— На кино, — догадавшись, мрачно сказал Лебедь. — Альфредо, блин, Прекраснодушный.
Сашка не стал поправлять: не на кино, на концерт «Химерного дона». На кино ему пока хватало карманных.
— Ты даёшь!.. — Лебедь поглядел так, будто одновременно жалел и завидовал. — А мне мать сказала: без новых обойдёшься, и так складывать некуда. — Он ухватил верхний, самый крупный мандарин, и начал чистить. — Слушай, а, может, тебе не заморачиваться? Ну, с дедом. В школу накатай без накидонов, по-простому. Как все пишут. А уже потом для себя…