Духолов
Шрифт:
— Привыкнешь, — сказал он мягче и хлопнул меня по плечу с той особой мужской весомостью, которая означает: разговор окончен, остальное потом, не дави.
Велес ушёл к своей каморке в дальнем углу, к низкой двери с занавеской из мешковины, за которой держал кровать, сундук и ещё один кувшин «на чёрный день».
— Я прилягу на полчасика, — донеслось из-за занавески. — Стар я для приключений с утра пораньше. Разберись с добычей, укротитель полтергейстов. Да, и вот ещё. Вчера заходил мельник Прохор, ему нужен оберег с Духом Сквозняка. Покупать у Ловчих я не хочу, когда есть
Занавеска опустилась, и через минуту из-за неё послышался храп.
Внутренний дед под рёбрами поправил очки и проворчал, что ему было хорошо одному: тишина, резцы по линеечке, и никто не роняет тяжёлый магический инвентарь в радиусе слышимости. Я цокнул языком, и дед замолчал, потому что был всё-таки умный и понимал: раз Велес чего-то не договаривает, рано или поздно станет ясно, зачем мне этот напарник.
А узел в плаще ждал распаковки.
Я подвинул к себе войлочную тушу и принялся за работу. Сперва нащупал сквозь ткань дубовую дощечку с Якорем и дал руне время. Дух лениво, нехотя начал уменьшаться — с тыквы до дыни, с дыни до кулака, пока не усох до горошины и не втянулся в свой новый домик. Я развернул плащ виток за витком.
Войлок отходил с тихим шорохом, отдавая запах старого мастерского пота и табака. Дощечка лежала во втором слое, потемневшая, как медный пятак, побывавший в кислоте. Якорь на ней набух, и в самом его центре темнела маленькая ямка, которой утром не было.
Я взял дощечку двумя пальцами. Якорь оказался в полтора раза тяжелее, чем выглядел. Я поднёс его к уху, и изнутри донёсся звон тысячи мелких колокольчиков на пределе слуха, нескончаемой россыпью, будто где-то очень далеко по очень длинному столу рассыпали стеклянный бисер. Звон не раздражал, он успокаивал, как шум далёкого дождя по жестяной крыше, и я поймал себя на улыбке.
'Получен предмет: Якорь Резонанса (Редкость: Тень).
Возможное применение: 1. Амулет Абсолютной Тишины — востребован среди разведчиков, ночных гонцов, а также мужей, возвращающихся из трактира. 2. Оберег Оглушения — боевая защита, бьёт по всем в радиусе пяти шагов. (Не забудьте сами надеть беруши!)'
Я убрал дощечку во внутренний карман, ближе к телу, повесил плащ на гвоздь — таким вещам сносу нет — и стал собираться за Сквозняком. Сумку через плечо, осиновую плошку в боковой карман, две чистых дубовых дощечки про запас, моток бечевы, рабочий нож.
Дверь во двор скрипнула, и в мастерскую завалился Бран, потный, в стружке, довольный, с видом человека, который в одиночку оборонял мастерскую от половецкого набега и выстоял.
— Я там полки сколотил, двор подмёл. Чего дальше?
— Остаёшься за старшего, здоровяк. Велес отдыхает, я ухожу за духом.
— Я?!
— Ты. Других кандидатов нет.
Я усадил его к верстаку, выдал самый тупой из учебных ножей, с закруглённым концом, об который трудно порезаться даже если очень стараться, и брусок сосны размером с ладонь.
— Сосна. Нож. Тренируешь руну Колодец: треугольник,
— Не отрежу! — Бран принял нож и брусок с торжественностью, с какой принимают королевскую печать.
Я уже взялся за дверную ручку, когда дверь распахнулась сама, мне навстречу.
В мастерскую влетел мальчишка лет восьми, соседский, Стёпкин младший, босой, красный, с разинутым ртом. Он упёрся ладонями в колени, хватая воздух, и выпалил между двумя вдохами:
— Лука!.. Тебя бабка Звана зовёт!.. Бегом велела!..
Под рёбрами у меня сделалось холодно.
— Что случилось?
— У вас… — мальчишка сглотнул и вытаращился на меня так, словно сам не верил тому, что собирался сказать. — У вас стул из окна вылетел! Сам! Со второго этажа! Висит над двором и не падает! Я сам видел, честное слово, вот не сойти мне!..
Бран за моей спиной выронил учебный нож. Деревянный стук, короткое «упс».
Я не стал дослушивать. Подхватил сумку и вышел в дверь раньше, чем мальчишка закончил клясться.
Щепки я пролетел не разбирая дороги. Мимо мужиков, жаривших у ворот бараньи рёбра, мимо лотка зеленщицы Маланьи, орущей про лук «слаще мёда, дешевле слёз», через лужу, под верёвкой с бельём, срезая дворами там, где знал дыры в плетнях. Прохожие шарахались, кто-то ругнулся вслед. В голове стучало одно: стул не летает сам. Стул летает, когда рядом с ним что-то завелось. А заводится оно в нашем доме всегда около одного и того же человека.
Мила.
Я нырнул в свой переулок и увидел дом. Двухэтажный, перекошенный влево, как старый запойный сосед, опирающийся на собутыльника: низ из самана с латками глины, верх из горбыля, крыша из черепицы, ворованной ещё прадедом. Дворик за плетнём, кривая, но крепкая калитка, крыльцо в три ступени.
На крыльце стояла бабка Звана.
В руках у неё была скалка — длинная, отполированная за тридцать лет до бронзовой смуглости, та самая, которой бабка двадцать лет назад загнала на дерево пьяного драгуна, и драгун, по её же рассказам, не слезал до утра. Скалку Звана держала наперевес, как пику.
Только лицо у бабки было не боевое. На её круглых щеках, обычно красных от печи и ворчания, проступила тонкая бледность по краям — та, какая бывает у людей, которые уже всё себе представили и теперь живут с этим представлением.
— Лука, — сказала она, увидев меня, и голос у неё был тише обычного раза в три. — Твоя сестра.
Скалка ткнула вверх, на окно второго этажа.
— Опять искрит. И теперь она тянет к себе не только табуретки. За ней летает всё в доме. Лука, она сама летает.
Глава 3
Я поднял глаза.
Окно нашей кухни треснуло. По стеклу разбежалась тонкая косая молния, сверху вниз, как трещина по льду. Стекло секунду продержалось, словно прислушиваясь к себе, и с громким музыкальным звоном рассыпалось наружу, во двор, осыпая лопухи мелкой блестящей крошкой.