Духолов
Шрифт:
— Шило. Уходим.
Тощий шагнул к выходу, потом задержался. Сунул руку за ремень, вытащил мою осиновую плошку и протянул её мне, держа за самый край.
— До полудня, щенок, — процедил он, не разжимая пальцев лишнюю секунду. — И ни минутой дольше. Я проверю.
— Спасибо, — сказал я, забирая плошку.
Шило буркнул что-то в нос и пошёл следом за Гриднем. Дверь амбара закрылась, на этот раз тихо, и косые полосы света снова легли на пол ровно.
Я убрал три дощечки обратно в сумку, расчистил мучной круг подошвой и насыпал свежий.
Старый дух вышел через час, когда солнце дотянулось лучом почти до самого круга. Осторожный, как селезень, переживший три охоты, он долго висел у балки, оглядываясь, и я взял его тем единственным, что у меня против такого было, — неподвижностью.
Пойман Дух Зернового Тепла (Эхо). Зрелый.
— Попался, дружище. Вот теперь, — улыбнулся я, поднимая плошку, — будет тебе оберег, Густав. Отличный оберег будет.
Дерево потеплело у меня в ладони, будто я взял кружку с горячим чаем, и внутри я ощутил мягкую пульсацию. Дух привязался к ловушке и был готов к переноске.
Я потянулся всем телом. Спина после долгой погони и падений отозвалась только лёгким гулом, колени даже не вспомнили о себе. В прошлом теле я после такого утра неделю глотал бы ибупрофен.
Совсем недавно я был пятидесятишестилетним мужиком с больными коленями, седой бородой и диссертацией по миграционным маршрутам овсянки-ремеза, которую уже никто не читал. Как я оказался в теле голодного парня из трущоб и с золотыми буквами перед глазами, я до сих пор не понимал. И, честно говоря, не слишком усердно пытался понять.
Здесь было тепло, была магия и был дом, где сестрёнка Мила хихикает по утрам, а бабка Звана ругается на кота и варит кашу на весь двор.
Душевно так.
Я уложил плошку с дрожащим внутри духом в сумку, обернул мягкой ветошью, чтобы не стучала при ходьбе, закинул сумку на плечо и вышел из амбара.
Я втянул носом запах. Поверх всего накатывал тяжёлый дух свежего хлеба от пекарни Густава, и я невольно сглотнул. Он будет благодарен за сухой подвал. Надо было подумать насчёт скидки на ржаной.
Я пошёл по знакомой дороге к лавке Велеса, обходя лужи и тощих облезлых кур, которые рылись в грязи у забора с таким видом, словно искали ответ на главный вопрос мироздания. Плошка в сумке мягко пульсировала теплом.
Впереди ждала спокойная работа в мастерской под запах свежей стружки и, может быть, Велес даже окажется в настроении и покажет тот приём подрезки волокон, который обещал показать уже третий день и каждый раз откладывал, потому что трактирщица Зоя опять присылала за ним мальчишку с напоминанием о долге.
Лавку Велеса я услышал, ещё не дойдя до поворота. Из-за угла донёсся деревянный грохот, словно кто-то опрокинул шкаф, следом прошел жалобный звон глины, а сразу за ним зычный голос мастера, который я узнал бы из тысячи.
Прокуренный бас Велеса умел в одном предложении дважды помянуть всю
Я ускорил шаг, завернул за угол и оказался перед знакомой дубовой дверью с криво вырезанным знаком Колодца. Знак этот сам Велес нанёс, когда-то играючи, после третьей кружки медовухи.
Из-за двери неслась канонада: мат мастера набирал обороты, обретая всё новые слова, часть из которых, я был уверен, Велес сочинял прямо на ходу.
Я толкнул дверь и остановился на пороге.
Мастерская выглядела так, словно по ней прошёл медведь — тот самый, камчатский, что безуспешно ловил бабочку, только этот был покрупнее и держал в лапах сачок.
Длинная полка с готовыми болванками валялась на полу, светлые деревянные заготовки раскатились по всей комнате. Перевёрнутая табуретка упиралась ножками в стену рядом с осколками глиняной миски, в которой вчера была каша. Пучки сушёных трав, которые Велес развешивал под потолком для просушки, оказались сбиты на верстак, и тот теперь был завален крошевом из мяты и зверобоя.
Сам Велес был невысоким. Жилистый мужик лет пятидесяти с лишком, с красным носом бывалого выпивохи и пальцами в мелких шрамах от резцов. Он сидел на высоком верстаке, забравшись на него с ногами, и обеими руками прижимал к груди двухлитровый глиняный кувшин с медовухой.
Прижимал крепко, самозабвенно, и всем видом давал понять, что с кувшином расстанется последним. Тогда, когда в мастерской уже ничего другого не останется разносить.
А посреди этого погрома метался здоровенный парень в расстёгнутой рубахе. На голову выше меня и в полтора раза шире в плечах, с мокрыми от пота русыми волосами, прилипшими ко лбу.
Он носился от стены к стене с огромным сачком на длинной рукояти. Я опытным глазом отметил оснастку: армированная рама, двойная сетка с медной нитью и тяжёлым противовесом на конце.
Громоздкая штука, бесполезная в закрытом помещении. Парень замахивался ею так, будто рубил дрова, и каждым взмахом сшибал со стены очередную связку заготовок или сухих трав.
Под потолком метался объект охоты. Крошечный, с напёрсток размером, Дух Посудного Звона. Он сверкал и верещал на высокой ноте, летал зигзагами, рикошетя от стен, тянул за собой тонкий серебристый след и каждый раз, пролетая мимо чего-нибудь глиняного или стеклянного, заставлял это дребезжать и трескаться.
Я прислонился плечом к дверному косяку, сложил руки на груди и стал смотреть. Классический тетерев на току — перья распушены, глаза горят, хвост раскрыт веером, а толку ноль.
Велес заметил меня первым. Лицо его просветлело, и он ткнул трясущимся пальцем в сторону парня с сачком, перекрикивая грохот.
— О, Лука! Слава богам и их дедушкам! Знакомься, это Бран, твой новый напарник. Второй подмастерье, мать его за ногу. Умоляю тебя всеми святыми, сделай с ним что-нибудь, пока он не снес нам несущую стену!