Духолов

Ступников Виктор

Молодец. Хоть с этим не надо объяснять дважды.

Багровая дыня под потолком раздулась уже до размера тыквы и выла, выгибая воздух вокруг себя в дрожащее марево. Стёкла в окнах звенели мелким бесперебойным звоном. На полке прямо надо мной начала медленно сползать с края крайняя колба с зелёной настойкой.

«Семейство: Резонансные. Питается звуком. Усиливается от резких частот. Успокаивается от темноты и тишины».

Услужливо проступило сбоку, мелким научным почерком. Хоть в чём-то Система не подводила.

Понятно.

Этот дух сейчас как бьющаяся птица в клетке. Значит, нужно лишить его раздражителей, а не пугать ещё больше.

Нужно чем-то его накрыть… Войлок!

Велесов выходной плащ висел на гвозде у двери, как старая туша медведя. Толстый, серый, валянный в две зимы, тяжёлый, с ворсом в палец. В прошлой жизни я видел такие плащи в коллекции этнографического музея, и куратор с гордостью говорил, что в них пастухи спали на снегу. Сейчас этот плащ был лучшим звукопоглотителем в радиусе километра.

Я снял его с гвоздя одним плавным движением. Ткань легла мне на руку тяжёлой грудой, пахнущей дымом и старым мастером. Прости, Велес, лучше плащ, чем вся лавка.

Пятнадцать секунд.

Из левого кармана я достал дубовую дощечку, которую держал как раз на случай, если на чём-то нужно будет срочно вырезать руну. Из-за пояса вытащил нож.

Я закрыл глаза на секунду, переключаясь в то состояние, которое Велес называл «духовным зрением», а я по привычке — «тёмной комнатой». Внутри век проступила тонкая золотистая решётка волокон маны, и я повёл ножом, не глядя, на ощупь, тремя точными движениями.

Якорь. Равносторонний треугольник, каждая грань ровно по три ногтя для дуба нужна была глубже посадка, чем для осины. Нож шёл по дереву мягко, как по сливочному маслу из погреба.

— Лука, — просипел Велес с верстака сдавленным шёпотом, не разжимая объятий с кувшином. — У меня там пробирки с маной двухлетней выдержки. Если они…

— Тише, мастер, — я даже головы не поднял.

Десять секунд.

Дух раздулся до размера приличного арбуза и теперь висел под потолком неподвижно, наливаясь багровым изнутри, как угольный шлак в горне. Гул из тонкого стал низким. Я почувствовал его уже не ушами, а грудной клеткой — будто кто-то поставил мне на рёбра ладонь и нажал.

Я прижал дубовую дощечку с руной к изнанке плаща, между двумя слоями войлока, у самой середины. Дуб влип, словно его всю жизнь там не хватало. Якорь у меня в руке потеплел, и я ощутил знакомое чувство — руна проснулась и хотела работать.

Семь.

Я поднялся. Лишнее движение сейчас могло спугнуть и без того нервного духа. Затем медленно сделал три шага к центру мастерской. Плащ лёг у меня на плечах горбом.

Под потолком висела моя цель, но прямо подо мной не было ничего удобного, только пол. А вот сбоку, в полутора шагах, сидел Бран. Очень удобный, очень устойчивый Бран.

Пять.

— Бран, — шёпотом, почти губами, сказал я. — Спина.

Он кивнул на инстинкте, расправил плечи и напряг широченную спину. У него на лице было такое благоговейное недоумение, какое бывает у телёнка, которого впервые гладят между ушей.

Четыре.

Я отступил на полшага,

разбежался в два коротких приставных, поставил левую ногу на согнутое колено Брана, правую — ему на лопатку. Бран только крякнул сквозь сжатые зубы. Я оттолкнулся.

Тело пошло вверх легко, почти бесшумно, как ныряет в воду крачка. В короткой невесомости я успел развернуть плащ обеими руками широким колоколом, увидел перед собой багровую пульсирующую тушу и накинул войлок сверху, прижимая края к воздуху, словно надевал колпак на клетку с попугаем.

Гул оборвался, как обрезанная ножом нить. В мастерской вдруг стало так тихо, что я услышал собственное дыхание, скрип рассохшегося верстака под Велесом и далёкий лай собаки через два двора.

Я приземлился на ноги мягко, согнул колени, и тут же скрутил плащ в тугой узел снизу двумя оборотами, локтем прижимая ткань к боку. Изнутри в войлок ткнулось что-то тяжёлое и упругое, как шмель в спичечный коробок, и затихло, придавленное Якорем.

Бран медленно повернулся, отлепил мою воображаемую подошву от своей лопатки и уставился на меня снизу вверх. Рот у него был полуоткрыт.

Я подмигнул ему и поправил узел на плаще. Изнутри донеслось обиженное «вжжжж», и снова тишина.

«Задание „Тишина в библиотеке“ выполнено. Награда: +2 к Восприятию. Получен дух „Резонирующий Полтергейст“ (Редкость: Тень)! Текущий статус духа: запечатан в несчастном плаще мастера Велеса. Совет натуралиста: не разворачивайте до помещения в стационарный Якорь».

И снова каллиграфический почерк. Я еле заметно выдохнул.

Велес слез с верстака осторожно, как кот с горячей печи, и поставил кувшин на стол с такой нежностью, будто это был его первенец. По дороге ко мне он подобрал с пола осколок своей старой кружки, посмотрел на него, вздохнул и сунул в карман на память. Подошёл вплотную. Постоял. Понюхал плащ.

— Лука, — сказал он наконец. — Ты без спроса взял и использовал мой выходной плащ!

— Я знаю, мастер.

— Я в нём тёщу хоронил, между прочим! — пытаясь нагнать важности, пробубнил Велес.

— Соболезную, — с некоторым сомнением ответил я, не понимая, жалеет он или нет.

— Но спасибо, — добавил мастер. — И за лавку тоже. Молодец!

Велес ещё раз посмотрел на узел, прищурился, повёл носом, как старая гончая, и я увидел, как в глазах у него проступает взгляд опытного резчика. Велес-пьяница исчез, остался Велес-мастер, и этот Велес уже считал в уме.

— Это Тень, настоящая, — сказал он медленно. — Хотя и совсем молодая, без своего Якоря, но кто ж об этом узнает. Тень, есть Тень! У ювелиров с Торгового Кольца за такую дают золотой, а если правильно поставить в серебро — то и полтора!

— Именно! И Якорь у этой Тени будет. Наш. Какая собственно разница, залез Дух в понравившийся ему предмет сам, или ему помогли советом? Главное что у нас сегодня хороший улов, мастер.

— Очень хороший, Лука, — поднял на меня палец Велес. — Моя доля тридцать процентов. За аренду помещения, инвентарь и моральный ущерб от потери кружки.