Дубравы
Шрифт:
— Кто это? — любуясь искусной работой, спросил Йыван.
— Угадай, — предложил старик, хитро прищурившись.
— Онар, — не задумываясь, сказал Йыван. — Это — Онар. Так зовут у нас великана-силача. Он всегда выступает против всякой нечисти. И выходит победителем. Говорят, он сейчас лежит в земле, набирается сил, отдыхает. Но скоро его разбудят, а когда он проснется и позовут на бой — он сразу откликнется. И конец войне! Ну что же, не узнал я? — спросил он. — Онаром его зовут. А у вас-то его по-другому величают.
Старик утвердительно кивнул.
— Лачплесис. Его выкормила
— Ну, о Лачплесисе я не раз слышал. Мне Янис впервые о нем поведал.
— У вас — Онар, у нас — Лачплесис. Он, как и ваш Онар, любого победит. Скоро все богатыри соединятся воедино — и наступит конец войне.
Йыван внимательно рассматривал фигурку, то приближая ее к глазам, то отводя руку подальше.
— Ты еще не все видел, — сказал старик и направился в свою мастерскую. Вскоре вышел с другой деревянной фигуркой в руках. — А это кто, как ты думаешь? — спросил он, протягивая ее удивленному Йывану.
— Это перке юмо! — воскликнул Йыван, глядя на старца, сидевшего на коне с искусно вырезанным длинным бичом в руках.
— Бич-молния, — пояснил Мартынь, дотронувшись до хрупкого изваяния. — Как много общего в наших сказаниях! Так ты говоришь — перке юмо?!
— Перке юмо, — повторил Йыван. — Он главный бог. Его очень почитают в народе, о Перке юмо у нас знает каждый.
— И он у нас такой же, — улыбнулся дядюшка Мартынь. — Только перконсом зовут.
— Интересно, — Йыван тоже заулыбался. — Вы говорите Перконс, а мы перке юмо.
— Нравится? — спросил старик.
— Нравится.
— Коли нравится, дарю. Покажешь, когда вернешься в свой край, своим друзьям. Далеко от нас ваши земли, а вот, повторяю, сказания у нас очень схожи.
Йыван осторожно взял деревянную игрушку.
— Спасибо за подарок, дядюшка Мартынь. Спасибо за любовь.
«Как быть? Что делать? — размышлял Йыван ночью. — Говорю я с дядюшкой Мартынем, но все что-то не о том. Знает ли он, что народ — весь народ — недоволен тем, что творится кругом. Что солдатам обрыдла эта никому не нужная война. Что в деревнях — у нас, по крайней мере, — богачи все захватывают себе, а беднота ведет жалкую жизнь. Нищета... Порой голод... Бесправие...» Так хотелось Йывану известить родных Яниса о том, что их сын с большевиками связан, что он где-то за свободу бьется. Но как поговорить об этом с отцом Зайги? Поймет ли?
А дядюшку Мартына мучила мысль: «Знает ли Йыван, что есть еще русский Лачплесис, о котором говорил учитель? Если знает, почему молчит? Пересказывает сны и сказки, а о главном помалкивает. Ведь он был в большом мире и не мог не слышать о живом Лачплесисе. Почему-то в своей тетрадке ни разу не упомянул...»
...Северный ветер сорвал с деревьев зеленый, пышный наряд. Погибли цветы, на траве густым слоем лежал иней. Наконец землю покрыл белый пушистый снег. Теперь далеко до тепла. Порой кружит метель, разбрасывая белые хлопья, а мороз сковывает землю все крепче, все круче. На смену декабрю пришел январь. Йыван увереннее передвигался на костылях по комнатам, потом дядюшка Мартынь заменил ему костыли палкой. Дни шли в разговорах о стихающей войне, о будущей
Однажды, когда немножко отпустил мороз, но еще свирепствовал ветер, а с неба сыпался колкий снег, в дом к дядюшке Мартыню нежданно заявился Ян Алексеевич.
— О боже! Ты откуда взялся? Давненько тебя видно не было. Ну, заходи, заходи, — Мартынь приветливо встретил гостя.
— Я принес тебе радостную весть, — сказал учитель. — Читай...
Дядюшка Мартынь взял бумагу.
— Манифест Российской социал-демократической партии ко всем народам России! — прочел он вслух.
— Царя свергли! — перебил его Ян Алексеевич. — Власть перешла в руки Временного правительства. Ну, читай, читай...
— Да как к тебе эта бумага попала? — удивился дядюшка Мартынь.
— Выходит, не напрасно бродил я по свету столько времени, — усмехнулся учитель. — Не спрашивай — кто и откуда, ты читай... А ты утверждал — нет Лачплесиса! Есть он.
Дядюшка Мартынь, надев очки, пробежал глазами строчки. Бумага шелестела в его дрожащих руках.
Глава тринадцатая
Кирилл Иваныч давно исчез из этих мест, а куда — никто толком сказать не мог. Говорили, что дядюшка Тойгизя должен знать об этом, но тот помалкивал. Только давал всем дельные советы.
Дядюшка Тойгизя и раньше знал многое. А теперь и подавно слыл знатоком. К нему в дом приходили люди, которые приносили такие вести, о чем другие и не слыхивали. Он был твердо уверен; война принесла марийцам, как и всем народам России, много горя.
Из края забрали в солдаты почти всех мужчин. Хозяйство вели женщины, дети и старики — для них это был непосильный труд. Вокруг появилось много пустующей земли, и на ней теперь рос бурьян. Не было возможности вовремя вспахать, засеять, да и семян не оставалось — все зерно шло в пищу: голод одолевал крестьянские семьи.
Лошадей уводили насильно — они были нужны армии. Во внимание не принимали, есть ли лошадь в хозяйстве или нет. Если нет, купишь. Заплатишь хозяину десять рублей за лошадь и на ней же явишься по вызову. Деревня осталась без тягловой силы.
Да и весь остальной скот власти угоняли на нужды фронта. Живи, как хочешь! В редких хозяйствах остался хлеб и скот. И несчастья, и трудная жизнь шли на пользу богатым — они наживались на горестях неимущих.
Крестьяне бросали насиженные гнезда и шли куда глаза глядят. Только немногих Мигыта нанял на завод и от зари до зари заставлял работать, за кусок хлеба вынимая всю душу. Да и другие предприниматели пользовались подешевевшей рабочей силой.
Крестьянину ничего не достается даром. Бесплатно он не может даже привезти домой дров. А лес ему нужен не только для тепла, ему нужны доски в хозяйстве — дома-то деревянные и требуют то здесь, то там ремонта.
На стыке между Ветлугой и Волгой стало очень плохо с бревнами, досками и тесом, хотя леса там шумели по-прежнему. Они целиком перешли в руки промышленников. Иной хозяин ничего не оставляет после вырубки, все подбирает, все переводит в деньги. И Мигыта не отставал от остальных. Даже обрезки увозили на его завод.