Дороги моря

Дехнель Ольга

Я провожаю Андреаса на работу, целую его в щеку, я твоя странная птичка, люби меня, люби меня, пожалуйста, люби меня.

Я устраиваюсь в гостиной, сворачиваюсь под пледом. (плед нам дарит соседка.)

И что-то не в порядке, что-то тревожит меня, что-то… Это не гул, который приносят сущности. Это живое, трепещущее, и я тянусь к нему всем существом, просто потому что оно дышит, просто потому что оно.. Мое.

И у меня так давно не было ничего своего, господи.

Я не знаю, что это, я понятия не имею, мне на секунду кажется, что я – то

самое больное животное, что понимает – пришла пора умирать. Пришла пора умирать, уходить мне надо скорее. Мне на секунду кажется, что вот теперь действительно все. Я освобожу Андреаса от своего больного, вымученного присутствия. От этой обузы. И я освобожусь сама.

Я бегу, как сумасшедшая, я не думала, что во мне еще есть силы бежать, я не думала, что смогу, но я бегу, продираюсь через ветки, прочь от города, я так давно не выходила из дома, и я думала, что сущности, о, сущности сожрут меня, как только я ступлю за порог своего безопасного пузыря – дома Андреаса, крепости, которую он для нас любовно соорудил, я думала, я так много думала, теперь я не думаю вообще, я бегу так, будто за мной гонятся.

Боль, боль, боль захлестывает меня волнами, боль накрывает меня с головой, боль, но мне не больно, мне не больно, кому же тогда больно?

Я бегу. Я бегу, мне надо успеть.

Но куда я должна успеть? Умереть ведь, кажется, всегда успеешь.

Я думала, они раздерут меня на клочки, но они указывают мне дорогу, у меня в голове столько мест, у меня в голове четкая карта, и они знают, где это найти, они знают, где найти.

Где мне найти себя, может быть, они тоже знают?

Я выхожу из дома утром, я выбегаю из дома утром, забыв переодеться, прямо в домашнем, мои локти в крови и моя футболка с птичкой изодрана, во рту кровь, и кровь из носа, кровь, кровь, кровь, все это значит, о, это значит, что я живая, я совсем живая. Я кровоточу и значит я жива, и значит я существую, и значит я здесь.

Сущности хватают меня за плечи, помогают подняться, ну же, давай, давай.

И я должна успеть, господи, я должна успеть, я это смогу, я действительно это смогу.

Приходила Лана, не сказала ни слова о том, куда я так спешу, куда я должна успеть.

И деревья кругом, чертовы деревья, я умру здесь бездарно, безвестно, как загнанное животное, беги, ну же, беги, тебе нельзя опоздать, беги, прошу тебя, беги!

Я поднимаюсь снова, пока не падаю, пока собственное тело – мерзкий предатель, не изменяет мне. Подло, подло, так подло. Я давлюсь слезами, то ли потому что я опоздала, то ли потому что мне больно, мне так больно, эта удавка на моей шее смыкается и смыкается бессмысленно. Ничего не получается. Ничего не получается. Я царапаю ногтями землю, силюсь подняться.

Я не смогу подняться еще две недели точно, но это сейчас неважно.

Андреас находит меня здесь, Андреас выглядит обеспокоенным двенадцать секунд ровно, а после его лицо станет непроницаемым. Как всегда. Не выражающим ровным счетом ничего.

Андреас поднимет меня на руки. Андреас отнесет меня домой.

Андреас будет говорить что-то успокаивающее в ухо, но запомню я только одно, – Теперь-то ты понимаешь, что мы пропадем друг без друга?

Я киваю

судорожно. Я понимаю.

***

Это не то, как живут нормальные люди. Это не жизнь. Это не то, как нормальные люди чувствуют.

Не возвращай меня к жизни. Я не хочу, чтобы ты возвращал меня к такой жизни. Я не хочу. Я просто не хочу. Не нужно. Отпусти.

Ты не принадлежишь этому месту.

Ты здесь чужая.

Ты потерялась по дороге.

И ты не можешь, не знаешь, как вернуться назад.

Бедная дурочка.

И потому я засыпаю, шепча себе под нос: одна я чувствую себя в безопасности, одна я в безопасности, одна, одна, одна.

Глава 14

Много позже я узнаю, что в день, когда я убежала от Андреаса, замечательно серый, невозмутимый день, один юноша, одаренный от природы даром к эмпатии, принял решение. Он слышал чужие чувства, мог их даже направить, и никак не мог перестать, никак не мог их заблокировать. Никак не мог перестать чувствовать. Так вот, этот юноша, его звали Илай, и в момент, когда я потеряла контроль над собой, он, крепко привязанный ко мне эмпатической связью, вещи, которые мы друг с другом делали, в самом деле, были удивительны, оказался затянут в тот же водоворот безумия. Так наша история стала историей путешествия ко дну бездны.

Я думала, что умирала я одна. Оказалось, что умирали мы вместе.

В тот замечательно серый день, когда я спешила навстречу смерти – я спешила навстречу чужой смерти. Я спешила навстречу к нему.

В тот замечательно серый день он также встал с постели, он приготовил завтрак, выполнил свою работу, а после этого набросил веревку себе на шею.

Так жить было невозможно. Мы не жили. Никто из нас не жил, и, если утверждал обратное – это было подлым обманом.

Его нашли. Я бы не успела все равно, его нашли. Меня нашли тоже.

Мы были там, он и я, мы были там, мы почти друг друга коснулись.

Вся ирония заключалась исключительно в том, что нас там не было. Они говорили о нас, они видели нас, называли его по имени, меня называли чужим.

Но это не мы. Нас там не было.

В Доме на краю света живет тишина, живет покой, простой, человеческий.

Зачем я приезжаю на самом деле?

Ищу утешения в знакомых объятьях Дома, как искала когда-то у Альбы, оба принимают меня, неизбежно, неминуемо. В любом состоянии, измученной, усталой, больной, счастливой до ослепительного сияния.

Голос Илая в моей голове произносит четко, почти с нежностью: Ты светишься, будто греешься изнутри.

А мне смешно, мне чертовски смешно, даже когда холодно, когда почти нечем дышать, его голос, о, его голос звучит все равно. В Доме на краю света, в моей голове.

Как можно пережить столько, пройти ад и вернуться, изодранными, исцарапанными, зализать друг другу раны и при этом однажды проснуться чужаками?

Я отворачиваюсь. Не хочу его слушать, слушаю собственное дыхание, считаю вдохи и выдохи до тех пор, пока единственный голос, который не остаётся в моей голове – мой собственный.