Дом для меня 2

Скай Амита

После той прогулки Лер хоть и не исцелился от фобии, но от Патриция шарахаться перестал и постепенно привык. Сегодняшнее утро также началось с короткой прогулки. По утрам Лер не надевал на Патриция намордник, потому что в пять утра мало кого можно было встретить на улице, и эти прогулки собака любила больше всего. Они выходили из дома, переходили разбитую дорогу, которую бесившийся из-за плохого асфальта Самсон регулярно подсыпал гравием, спускались к небольшому оврагу, переходили через него и шли по тропинке к небольшому ключу, возле которого этим летом Лер сколотил скамейку.

Перед ними простиралось золотистое море пшеницы, волнами колышущееся на ветру. За полем начинался лес, а за лесом казалось словно земля обрывается и там только

безграничная синь неба. Почему-то именно в этом месте, а не дома на Лера нападало вдохновение. Он брал с собой планшет с установленным музыкальным приложением, наигрывал мотив, который потом воспроизводил дома на профессиональных инструментах. Правда, когда дома был Самсон, записать музыку не выходило, потому что для этого Леру нужно было в спокойной обстановке настроиться, так чтобы его никто не отвлекал и не дергал. Лер мог зависнуть на некоторое время у окна, а потом пойти к инструментам, да и сама запись могла растянуться не то что на день, а порой и на неделю, Лер подбирал инструменты, тональность, что-то добавлял, исправлял, все это требовало времени и погруженности в процесс, в присутствии же Самсона это было почти нереально, он, конечно, мог потерпеть полдня, тем более ему и самому требовалось работать с документами. А тут еще в условиях пандемии Самсон перешел на дистанционное управление своим бизнесом и многие вопросы решал дистанционно, и дом Лера, а точнее, гостиная превратилась в офис с многочисленными документами и гаджетами.

Самсон мог с кем-то ругаться по телефону, рычать на собаку или на ломающуюся кофеварку. В целом Самсон был очень вспыльчивым, и если его накрывало, то шум стоял на весь дом. Лер мог бы попросить его не шуметь, но почему-то не просил. Он стыдился отвечать себе на этот вопрос и просто откладывал запись на дни, когда Самсон уезжал в Москву. Почему-то Леру было неловко заговаривать с ним про музыку, которую считал слишком личной областью своей жизни, а Самсон называл это "побренчи мне чего-нибудь". Лер не огрызался на такие формулировки, но выбешивал Самсона тем, что никогда ему не играл.

Вообще ситуация была ерундовой и в то же время фатально-тупиковой. Лер не мог работать при Самсоне, не мог расслабиться и заниматься тем, что нравится, потому что Самсон словно преследовал слабости в Лере, а музыка всегда была его слабостью. Лер прятался в ней от всех и погружался в какое-то другое, более широкое, безграничное, ничем не скованное пространство, где нет материи, одни лишь вибрации и волны без начала и конца. Лер растворялся и погружался в музыку, расщеплялся в ней на атомы и на время переставал существовать, переставал чувствовать непроходящую тоску и боль в груди, исчезало все, что стучало из подсознания, и о чем Лер не хотел думать, не хотел вспоминать. И эту свою необъятную вселенную Лер не мог выразить вслух, не мог рассказать о ней, объяснить, насколько она для него важна, что настолько огромное и бесконечное невозможно выразить словами, и Лер немел, теряясь.

К тому же не музыка принадлежала Леру, а Лер – ей, и когда она стучалась в его душу, Лер не мог работать над внешней средой, он словно радио наконец настраивался на волну и превращался в инструмент, неспособный контролировать внешний мир. Он не мог пойти и попросить кричащего на кого-то по телефону Самсона быть потише, потому что в запале тот рявкнет и на него, Лер ответит, и все, вот уже и нет того самого контакта, приемник терял волну, и Лер чувствовал глубокую досаду. Поэтому в таких ситуациях он надевал наушники и старался набросать мелодию хотя бы в приложении, чтобы потом попробовать снова поймать ту самую частоту, нужную волну, на которой она звучит в пространстве.

Дед называл увлечение музыкой блажью. И какой-то частью своей личности Лер впитал это отношение к самому себе, эта чужеродная часть его личности также считала это блажью, "недостойной мужика", и вынуждала Лера стыдиться своей музыки, прятать ее от всех, потому что это "от лени и безделья". Все остальные

занимаются "нормальными" делами, а Лер – "ерундой", поэтому он не досаждал своими проблемами другим. Лер чувствовал эту неуверенность в себе, даже пытался сам с собой договориться, вытащить больную тему из пыльного ящика подсознания, но проблема заключалась еще и в том, что ему был никто не нужен в его творчестве, он не хотел ничего объяснять, ничем делиться, никакими переживаниями, потому что сам не совсем понимал, как это работает, чтобы еще и озвучивать это, а если бы он все же решился поднять данную тему, пришлось бы объяснять, почему ему нужна тишина, почему она важна, почему Лер не знает, сколько ему потребуется времени. Он как-то попробовал заикнуться Самсону о том, что ему нужно поработать над новой записью.

– Часа тебе хватит? Потом сходим на стадион.

– Я не знаю, – смущенно отводя взгляд, сказал Лер, стараясь казаться как можно более равнодушным.

– Бля, Лер, чего ты не знаешь? Как можно не знать, сколько тебе по времени на клавиши жмакать?! – завелся Самсон.

– Думаю, хватит, – поспешил Лер закончить этот болезненный для него разговор.

В итоге целый час Лер просидел, тупо уставившись в стену с чувством никчемности в груди. Естественно, никакой волны рядом и в помине не было, приемник слишком резко выдернули из розетки. В следующий раз вернуться к музыке Лер смог только через месяц, который ушел на то, чтобы переварить эту "ерундовую" ситуацию. Лер презирал сам себя за такую уязвимость, он искренне хотел быть таким, каким его мечтал видеть дед. Наверняка, будь он другим, ему бы гораздо проще жилось. Лер как умел закрывался внешне и многим казался слишком спокойным, даже малоэмоциональным.

Так Лер, стыдясь, скрывал самого себя за стенами, но с Самсоном вылезла проблема, которой не существовало рядом с Васильцевым и вообще ни с кем. Обычно Лер неплохо отыгрывал свою роль простого парня, но с Самсоном быть им не удавалось, потому что тот умудрялся как-то, даже сам того не замечая, пробивать эти щиты, оставляя Лера с зияющими дырами в броне души. Лер в панике их латал как мог и скрывал, но это мало помогало, вообще все болезненные чувства рядом с Самсоном словно подняли пену в душе, которая, увеличив внутреннее давление, вскрыла запертый клапан.

До встречи с Самсоном, до того как он вляпался в эти больные чувства Лер уже почти перестал играть или делал это очень редко, а главное, он играл написанное другими, но все эти разрушающие чувства измолачивали душу вместе со стенами, разрушая все барьеры безопасности, за которыми так долго прятался Лер и которые притупляли его чувствительность. Леру казалось, что его раздирает от боли на куски и в то же время через эти пробитые дыры Лер словно… словно все это время был внутри каменного замка без окон и дверей, а теперь в его стенах пробили дыры и через них Лер начинал чувствовать… слышать то, что уже и не надеялся когда-нибудь услышать, и эта вновь обретенная способность вызывала у Лера ужас и трепет, он боялся ее утратить, потерять, спугнуть, поэтому прятал ее в том числе и от слонопотама Самсона, который перестал слушать шансон и еще какой-то кошмар только после того, как Лер ему врезал прямо в машине, устав в сотый раз просить выключить бьющие по ушам мелодии.

Самсон ради Лера пошел на такую жертву, не забывая иногда напоминать о том, на что он идет ради Лера.

Вся эта внутренняя каша из чувств и страха вынудила Лера на идиотские попытки закамуфлироваться от Самсона и внешнего мира. Лер сам уже запутался в том, как ему лучше поступить, как правильнее, он словно оказался в окружении страхов и надежд, которые одинаково ранили и мучили, поэтому Лер не придумал ничего умнее как пойти по протоптанной дорожке: устроился электриком в строительную фирму и снова начал мотаться по стройкам, вместо того чтобы отвечать на письма, которыми был забит его почтовый ящик, с предложениями о сотрудничестве, совместной записи музыки, творческих вечерах и прочем.