Долина в огне
Шрифт:
Они гребли к Горной авеню, с трудом прокладывая путь среди колышущихся на воде столов и стульев, барахтающихся коз и тонущих петухов. Вокруг них, пузырясь, как если б она облегала распухшие тела утопленников, плавала разная одежда. Вырванное с корнем дерево удивленно покачивалось на волнах меж домами. Газета с черным заголовком статьи, посвященной Сакко и Ванцетти — двум мученикам-итальянцам, — набухнув, расползлась на мокрые лоскуты.
Сначала им никак не удавалось найти свой дом: над водой поднимались лишь верхние окна. Они сделали не одну попытку проникнуть внутрь через какое-нибудь
— Джой!
– дико завопил Бенедикт, как будто тот мог его услышать.
Через день после похорон, состоявшихся в Ирландской церкви, отец Брамбо, который тоже там присутствовал, разыскал Бенедикта. Он сказал:
— Я и понятия не имел, Бенедикт, что утонувший был твоим братом. Только сегодня узнал об этом.
Они шли по городу. У Бенедикта в руках был кулек с апельсинами; он купил их на деньги, оставшиеся от тех, что собрали по подписке на похороны. Мальчик ничего не ответил.
— У тебя ведь есть еще брат, не так ли? — спросил отец Брамбо.
Бенедикт утвердительно кивнул.
— Что ты несешь? — поинтересовался священник.
— Апельсины, — ответил Бенедикт.
Священник поглядел на него, но Бенедикт больше ничего не прибавил. Стоял ясный день. Солнце мирно сияло, словно само утомилось от недавнего зноя. Было свежо. Несколько зеленых листьев кружились в воздухе. На минуту показалось, что уже наступил октябрь.
Отец Брамбо взял Бенедикта под руку.
— Пойдем со мной, — сказал он, — я хочу тебе кое-что показать.
Они свернули с главной улицы в тень переулка и прошли много кварталов, минуя знакомые палисадники с газонами и кусты сирени, но Бенедикт едва замечал их. Потом дома стали чередоваться с незастроенными участками, где играли дети победнее. Наконец они увидели впереди огромный пустой участок, и отец Брамбо прибавил шагу, увлекая за собой Бенедикта. Бенедикт смотрел на него спокойным изучающим взглядом. У священника возбужденно блестели глаза, он торопился вперед. На участке уже изо дня в день работали землемеры, им не могли помешать никакие события. Сейчас они втыкали в землю колышки. Отец Брамбо потащил Бенедикта к ним и спросил одного из них:
— Как дела?
— Прекрасно, — ответил землемер, глядя в измерительный прибор.
Отец Брамбо пояснил Бенедикту:
— Через неделю они разметят уже всю площадку.
Над городом носилась колючая рудная пыль. Завод снова работал на полную мощность, и внизу, у реки, даже небо казалось закопченным. Бенедикт глядел на гигантское огненное облако, медленно плывущее по небу. Ему хотелось спросить: «Где отец Дар?» Он посмотрел на отца Брамбо; ему было интересно, какое выражение появится при его вопросе на этом аристократическом лице. Сейчас молодой священник был всецело поглощен наблюдением за работой землемеров. Конечно, в первую минуту он будет озадачен таким вопросом и, может быть, немного обижен, но затем на его лице появится выражение, которое будет прекрасно соответствовать следующим успокоительным
Но Бенедикт ни о чем не спросил. Отец Брамбо повернулся к нему.
— Ее закончат через год, — сказал он. — Ровно через год!
В глазах его отразилось ликование, но в ответ этому чужому человеку, который глядел на него, вскинув голову над белым воротником, Бенедикт только пробормотал:
— Да, отец мой.
— И тогда, — придвигаясь к нему, продолжал монотонно и тихо отец Брамбо, словно слова его были так прекрасны, что особой выразительности для них не требовалось, — и тогда ты, Бенедикт, и я — мы вместе отслужим первую обедню. Ты и я.
— Да, отец мой, — отвечал Бенедикт.
Он снова взглянул на бурую почву участка, где люди чертили в разных направлениях белые линии. Багровое облако проплыло над его головой. Он повернулся и зашагал прочь. Он слышал, как молодой священник закричал ему вслед и в голосе его звучало удивление, даже легкая укоризна:
— Бенедикт!
Но мальчик не обернулся. Он прошел через весь город к Медовому холму и остановился на верху лестницы, спускавшейся вниз, к вязкому дну Литвацкой Ямы, где стояла вода глубиной в несколько футов, в темной мути которой еще плавали издохшие животные. Бенедикт огляделся. Здесь он стоял когда-то с отцом Брамбо.
Далеко, по другую сторону долины, на железнодорожных путях показался состав, груженный раскаленным шлаком, и Бенедикт подождал, пока первая огненная глыба не помчалась, подскакивая, вниз по откосу. Церковь стояла без крыши, будто налетевший откуда-то яростный шквал сбил ее, а вокруг снова копошились фигурки людей. Колокольня исчезла; ему казалось, что взгляд его проникает внутрь полузатопленной церкви, в ту темную глубину, откуда возносились к небу его мольбы, его молитвы, бесчисленные молитвы его детства, они бомбардировали небеса, весь воздух был пропитан ими, и в конце концов они бесследно улетучились, а от церкви остался лишь остов, обреченный на разрушение... Само здание — это ведь одна скорлупа, как объяснял ему отец Брамбо, А куда, хотел бы он знать, отлетела ее душа?
Первый огненный шар, кувыркаясь, понесся вниз по скату и с громким шипением, извергая дым, исчез в глубине вод. За ним последовал второй: пронзая воздух огненными искрами, которые взрывались, шлепаясь в воду, он быстро катился, пока тоже не скользнул в мутные воды. Шлаковый отвал дымился, как и прежде.
— Бенни, я пришел.
Бенедикт не обернулся. Он уже заметил брата, — тот вернулся неизвестно откуда, — когда Винс стоял в церкви и плакал, прячась в толпе из боязни попасться на глаза отцу.
— Папа хочет, чтобы ты шел домой, — сказал мальчик.
Винс отвел желтые глаза от затопленной долины и сплюнул.
— Зачем? — спросил он.
Бенедикт ответил:
— Он хочет видеть тебя.
— Нет! — произнес Винс.
Бенедикт повернулся к нему. Винс, в драном коричневом свитере, который мешком висел на его исхудалом теле, в грязных, засаленных штанах, глядел на брата непокорным, затравленным взглядом.
— Пойдем домой, — сказал ему Бенедикт.
— Где вы живете?