Долина в огне
Шрифт:
— Папа, — сказал он тихо, глядя на его руки, — Яму затопили! Скорее идем туда и заберем маму, Джоя и Рудольфа!
Но отец, поглощенный своим занятием, продолжал смотреть вниз, на свою руку. На ладони у него лежала птичка, и Бенедикт увидел, что отец приспосабливает лубок к ее сломанному крылу. Она уставилась на Бенедикта маленькими, блестящими глазками.
— Папа, — повторил мальчик.
— Что сказал Добрик? — спросил его отец.
Бенедикт виновато посмотрел на него и вздрогнул.
— Но ведь мама... — начал он.
— А что будет с этими? — спросил его отец, поводя плечом. Глаза птицы, лежавшей у него на ладони, подернулись пленкой. Это был самый
Внезапно кто-то закричал. Это был сам Бенедикт; страх, который сковывал его, вдруг вырвался наружу:
— Литвацкую Яму затопили!
В ответ раздались отчаянные крики, люди бросились к клети, набились в нее, как узники, давно не видевшие свободы, и поднялись из темноты в ливень. Клеть спускалась, снова шла наверх, снова спускалась. Люди бежали напрямик через лес; намокшие ветви хлестали их по лицу.
Бенедикту хотелось, чтобы отец отдал ему воробья. Они с отцом бежали рядом, и теперь, когда у него на глазах отец сразу весь побледнел и осунулся, страх еще сильнее терзал Бенедикта... Он сжимал кулаки, но говорить не мог. Дождь лил как из ведра. Птичка на мгновение приоткрыла глаза и раздвинула желтый клюв.
У Бенедикта кололо в боку, словно туда набился песок. Лицо отца застыло от ужаса, губы побелели. Огромные лужи внезапно возникали у них под ногами, и они по щиколотку проваливались в них. Шумливые потоки воды, пробиваясь сквозь густую траву, мчались вместе с ними, словно их обуревал тот же ужас.
Какой-то мужчина громко застонал, когда они его обогнали; еще кто-то вдруг свалился на землю и лежал, не шевелясь, глядя в небо пустыми глазами; женщина протянула к ним руки, словно молила, чтобы они помогли ей быстрее бежать. Бенедикт взглянул на нее на бегу. «Миссис Тубелис!» — вскричал он мысленно, но был не в состоянии остановиться.
Отец задыхался; на лице его выступил пот. Бенедикт что-то крикнул ему, но голос его не долетел до отца. Тогда мальчик вцепился в его рукав и повис на нем, сотрясаясь от слез. Отец прислонился к дереву и закрыл глаза.
— Папа! — закричал Бенедикт, схватил зажатую в кулак руку отца и разогнул пальцы. Крылышки воробья затрепетали, головка с полузакрытыми глазами упала набок. Отец посмотрел на птичку и приложил ее к уху, как часы. Потом поглядел на Бенедикта, перевел глаза на свою ладонь, нагнулся и положил воробья на землю.
Дальше они уже не бежали.
Дюны представляли собой сплошное море багрового цвета. Бенедикт с отцом выше щиколоток погрузились в это кровавое месиво. Потоки воды бороздили холмы рудных месторождений. Ручеек с горькой водой разбух и вышел из своих берегов; похожий теперь на стремительно движущееся вперед озеро, он с грохотом несся по дюнам, перекатывался через покрытое шлаком плоскогорье и низвергал тонны воды на Литвацкую Яму. Водопропускная дренажная труба давно уже отказалась работать: ее заклинило, как пробкой, вырванным с корнем пнем, и поток перекатывался через нее. Там, где когда-то проходил Большой Ров, теперь яростно пенилось бушующее море. Высота воды доходила до двадцати футов. Ближайшие дома уже затопило по крышу, но вода все прибывала, бурно растекаясь по долине. На крышах вдоль карнизов жались куры и разные домашние животные, отчаянно кукарекали петухи.
Среди затопленных домов уже сновали лодки. Горная авеню совершенно
Стоя на вершине холма, Бенедикт жадно искал глазами свой дом. Вот он! Вода поднялась до окон спальни, на коньке крыши, как на насесте, уселись куры. Потоком уносило корову, она жалобно мычала. Выла тонущая собака.
Медовый холм был запружен народом. На истоптанной траве были разбросаны вещи жителей Литвацкой Ямы. Матери крепко привязали к себе младенцев. Мужчины бежали, спотыкаясь и чуть не падая, по скользкой грязной траве к лодкам и снова гребли к поселку. Огромный костер пылал на холме; дым поднимался высоко в небо. На востоке горизонт снова озаряли вспышки огня, и те, кто заметил их в наступившей темноте, поняли, что на заводе опять идет выплавка стали.
Они пробирались сквозь толпу, они искали своих. Забрезжил рассвет, и на холме прибавилось людей из долины. Пришли и жители города посмотреть на кончину Литвацкой Ямы. Ближе к серому полдню вернулись солдаты; они вели с собой беглецов, пойманных в лесу. Поглядывая злыми, налитыми кровью глазами вниз на тонущий в водовороте поселок, они верхом проехали по холму. Солдаты устали; их обуревала жажда уничтожения. Добрика везли на лошади. У него были связаны руки, но на его окровавленном лице дрожала улыбка. Солдаты, подхлестывая коней, повернули к городу; там они сдали забастовщиков в тюрьму, а из тюрьмы тех вернули обратно на работу — и еще сильней задымили трубы завода.
— Мама! — надрывно закричал Бенедикт.
Она сидела оцепеневшая от горя на сырой земле, прижимая Рудольфа к своей груди. Бенедикт стал трясти ее, стараясь повернуть к себе ее лицо.
— Мама, мама! — твердил он, и потом выпрямился и крикнул, что было силы: — Папа!
Когда подошел отец, плечи ее сразу поникли. Отец сел на землю рядом с ней, обнял ее и положил ее голову к себе на колени. Бенедикту показалось, что мать затряслась от рыданий, но она подняла голову, и мальчик увидел, что она не плачет. Ее восковое лицо словно застыло. Она что-то шепнула отцу, очевидно, такое, чего Бенедикт не должен был слышать.
— Идем, — сказал отец, резко поднимаясь с земли.
Они нашли лодку и отправились в путь. Они плыли мимо церкви. Бенедикт взглянул на нее: крыша была сорвана; вода поднялась по ступеням и через распахнувшиеся двери проникла внутрь; она помедлила у входа, будто преклонила колени, потом, трижды ударившись грудью, взобралась на ступеньки и поглотила алтарь, распятого Христа, канделябры с огромными свечами и, выбравшись из ризницы, с шумом ринулась в сад. Отсюда вода проникла в дом священника и по пути утопила котят. Но в доме она не нашла тех, кого искала. Там никого уже не было. Отец Дар бежал, не закончив укладываться, и вода подхватила его сундук, выкинула из верхнего окна и поволокла за собой по улице. Кошку прибило к дымовой трубе и, словно и в смерти не желая покинуть мать, ее окружили четыре мертвых детеныша. Из разбитых окон выплывала бумага, — казалось, в доме ее неиссякаемый запас: листы мчались за листами, кружились на поверхности мутного потока, а потом, оторвавшись друг от друга, неслись в разные стороны. Какой-то портрет в позолоченной деревянной раме стучался в разбитое окно и, казалось, пристально глядел на окружающее.