Долина в огне
Шрифт:
«Kyrie, eleison! Christe, eleison !» [22]
Ему показалось, что он слышит голоса. Они доносились к нему сверху, с темных, пыльных хоров церкви, где уже много лет не раздавалось звуков органа. Орган так и не успели отремонтировать. Бенедикт услышал свой собственный голос: «Christe, eleison !» — и душа его, вместе с другими душами, устремилась к небу. У исповедальни пахло ладаном, но от скамей несло опилками и керосином. В церкви стояла невыносимая духота, он задыхался: казалось, вокруг него роями летает моль. Запах человеческого пота неподвижным облаком висел в воздухе, пропитывая стены, скамьи, даже пол, и никакому ветру
22
«Господи, помилуй! Христе, помилуй!» (греч.).
Бенедикт подошел к стенам, где в ниши были вделаны деревянные резные барельефы, повествующие о Христе в Гефсиманском саду и о пути его на Голгофу, — перед нишами высились пыльные канделябры со свечами. Семь панно на одной стене и семь на противоположной рассказывали о страстях Христовых. Бенедикт подошел к первому из них, опустился на колени и склонил голову. Когда на эти панно собирали пожертвования среди прихожан, как боролся отец Дар за каждый цент, он и умолял и угрожал! А как их берегли! Бенедикт вспомнил, какой благоговейной гордостью наполнилось его сердце, когда их установили в церкви. Он был первым — как тут не гордиться! — кто смотрел здесь на страдания Христовы. Он стоял перед барельефами на коленях до тех пор, пока не изранил ноги в кровь...
Вдруг Бенедикт тихо ахнул и вскинул голову — его раздумья были прерваны: с потолка вдруг посыпалась мелкая известка. Она медленно оседала легкой дымкой. Послышались глухие удары, и он вспомнил, что крышу церкви ломают. Его охватила неожиданная ярость, и он с такой силой сжал кулаки, что у него заныли ладони. Ему хотелось выбежать из церкви и что-то крикнуть этим людям, этому небу, всей долине, целому миру! Крикнуть — но что, что? Он с горечью повернулся снова к барельефу, изображавшему первую остановку Христа на его пути на Голгофу. Он всматривался в грубо вырезанный лик Христа, который стоял между двумя римскими воинами и глядел на глумящуюся толпу. На голове Христа терновый венец; он уже приговорен к смерти. Как часто Бенедикту казалось, что сам он ст оит так и глядит на людей с той же бесконечной жалостью! Ему было тяжело вспоминать об этом, и он перешел ко второй остановке Христа.
Здесь Христос стоит на коленях, простирая руки; тяжелый крест давит на его хрупкие плечи; его палачи с плетьми в руках готовы обрушить на спину Христа первые свирепые удары. «Как часто, — подумал Бенедикт, — я сам ощущал на своих плечах тяжесть такого креста, как часто сам шел по каменистому, крутому пути на Голгофу...»
На следующем барельефе изображалась третья остановка: Христос падает под тяжестью креста и ударов.
На четвертой остановке (Бенедикт задрожал) Иисус встретился со своей матерью. Как они рыдали от состраданья друг к другу! Тщетно она порывалась прижаться к его рукам, к спине, по которой обильно стекала кровь! На панно, изображавшем пятую остановку, палачи, боясь, что у Христа недостанет сил взойти на Голгофу, заставляют Симона взять у Христа крест и нести его. (Бенедикт был бы счастлив тащить этот крест на собственных плечах.)
А вот и шестая остановка — Вероника протягивает Христу свой платок, и он вытирает кровь и пот со своего лица. И седьмая. Бенедикт остановился и стал разглядывать
Он с легким раздражением пожал плечами и взглянул на остальные семь барельефов, установленные на противоположной стене. Христос распятый и умерший, в гробу, из которого через три дня восстанет. Стена уходила за алтарь, и Бенедикт не мог видеть последних барельефов. Воробей, случайно залетевший в церковь и спокойно сидевший наверху под куполом, вдруг всполошился и, легкий как перышко, неистово закружился вверху, подымая клубы пыли. Наконец он вырвался на волю сквозь разбитое стекло и исчез, а в церкви воцарилось гробовое молчание.
Бенедикт остановился около задернутой занавесками исповедальни и пощупал пальцами пожелтевшую ткань. Он знал — в исповедальне темно и холодно, а внизу под полом сырой и заплесневелый, грязный подвал. Бенедикт раздвинул занавески и вошел. Он нашел на ощупь маленькую скамеечку, опустился на колени, перекрестился, — ему показалось, что вот-вот раздастся свистящее дыхание старого священника, он увидит его величественный профиль и почувствует кислый, резкий перегар виски. У Бенедикта закружилась голова, и он прислонился к решетке. «Нет, отец мой, мне не в чем исповедоваться. Нет, отец мой, я не грешил... Отец мой, у меня одно желание: стать святым, но это не гордыня, а моя смиренная мечта. Я посвящу этому всю свою жизнь... Я хочу остаться бедным, я хочу служить своему народу...» Он стоял на коленях, отворачиваясь от старого священника, — ведь у того так дурно пахло изо рта, — и молился, чтобы бог каким-нибудь мирным, безгрешным путем освободил прихожан от этого старика...
— О господи!.. — Он выбрался из исповедальни и пошел по проходу меж скамьями к двери. Кусок кровли, минуя его голову, с грохотом рухнул на каменные плиты, и он, заслоняя лицо руками от поднявшейся пыли, недоуменно взглянул наверх и увидел сквозь широкую расщелину в потолке голубое, солнечное небо.
Послышалось ворчанье грузовика, и, когда глаза Бенедикта прояснились, он заметил двух мужчин, которые удивленно смотрели на него.
— А я думал, церковь пуста! — сказал один из них.
Бенедикт бросился вон из церкви и зашагал прочь по улице. У него сильно болела рука, словно обвалившийся шифер ушиб ее.
Отец Брамбо вернулся только к пяти часам вечера. Бенедикт видел, как он вышел из машины, помахал кому-то, кто остался в машине, и, держа под мышкой свернутые в трубку листы синей бумаги, быстрым шагом направился к дому.
Теперь у молодого священника была совсем другая походка — он шагал уверенно, с видом человека, облеченного властью. У Бенедикта упало сердце, и он инстинктивно спрятался за дерево, в надежде, что отец Брамбо пройдет мимо, не заметив его. Но как раз в эту минуту взгляд молодого священника упал на него, и он весело его окликнул:
— Здравствуй, Бенедикт!
Голос его звучал бодро, и он выглядел одновременно и моложе и старше. Глаза его блестели, обычно бледное лицо порозовело и даже чуточку загорело, — видимо, он провел целый день на воздухе. Бенедикт никогда не видел его таким. Подбородок отца Брамбо был чем-то выпачкан — совершенно невероятное зрелище! — а на суставах пальцев — содрана кожа. Его черная шляпа, как всегда, сидела прекрасно, но на белом воротнике темнело какое-то пятно.
— Что ты там делаешь? — спросил, смеясь, молодой священник. — Ждешь меня? Давно? — прибавил он с сожалением.