Долина в огне
Шрифт:
— Я должен заплатить, папа, — снова сказал Бенедикт, сдерживая поднимающееся раздражение, — Джой отстает в учебе. Я должен купить ему книги.
Ему почудилось, что всю ночь он, как в бреду, метался в постели, сжимая в руках затоптанный воротничок.
— В городской школе учебники выдают бесплатно, — ответил отец, проверяя, хорошо ли действует самогонный аппарат. — С меня берут школьный налог, — ты пойди и получи с них деньги.
— Я не допущу, чтобы Джой ходил в городскую школу! — горячо воскликнул Бенедикт. — Отец Дар сказал...
Отец выпрямился и посмотрел на него.
— Что сказал
— Перестань, папа! — закричал он, подавшись вперед. — Ты хочешь, чтобы мы все попали в ад! — Лицо Бенедикта пылало. — Но вместо нас в ад попадешь ты сам, ты, ты!
Отец засмеялся, раздраженно повел плечами. Присев на корточки перед плитой, он повернул к мальчику голову.
— Значит, попаду в ад? — спокойно спросил он. Покачав головой, он взял пустую бутылку, осмотрел ее и подставил под трубочку.
— Заводские боссы увольняют всех человека — меня тоже увольняют. Я работаю в заводе пятнадцать лет. Теперь увольняют. За что? Ты об том не думал, нет? Почему завод увольняет нас, а? — Отец взглянул на Бенедикта и погрозил ему пальцем. — Ты сказал мне, за что? — продолжал он на ломаном английском языке. — Ты не знал? Ты и не думал об этом! А я скажу тебе! Теперь они говорят: мистер Блуманис, приходите, продавайте нам дом. Почему? — крикнул он вдруг так громко, что кошка соскочила с подоконника и шмыгнула под печку.
Бенедикт горько сжал губы.
— Иди! — с жаром вскричал его отец. — Иди спроси у отца Дара, что мне теперь делать? А он пусть спросит у бога! — Отец ткнул пальцем в лоб. — Чего-то у тебя не хватает вот здесь! — Он покачал головой и безнадежно пожал плечами. — Несем деньги священнику, он строит дом, ест досыта, — а сами что? Сами ходим — одни дыры! — Отец показал на свои драные штаны. Он смотрел на Бенедикта, и тот даже в полумраке кухни, где монотонно, как сверчок, тикал будильник, увидел в серых глазах отца такое горькое разочарование — почти презрение... — Ты говоришь: папа, дай денег Джою в школу. А я отвечаю: где мы возьмем деньги на еду? — Отец простер перед собой руки. — За что? — спросил он по-литовски, потом тихо, уже не глядя на Бенедикта, повторил: — За что?
В комнате воцарилось молчание. Слышалось лишь мурлыканье кошки, прикорнувшей под печкой. Бенедикт выпрямился и проговорил, опустив голову:
— Но дом мы не продадим!
Отец бегло взглянул на него.
— Это ты говоришь! — Он вытащил из-под змеевика бутылку, завернул ее в газету.
— Отнеси мистеру Дрогробусу, — сказал он. — И купи учебники.
Отец протянул Бенедикту бутылку. Отводя взгляд, Бенедикт взял ее и вышел из дому.
Ему хотелось унести бутылку подальше в поле и разбить о камень!
Под вечер мальчик вышел из дома и побрел по Тенистой улице, пересек Кукушкину аллею. Дым навис над долиной, как сизая тень; на улицах было тихо; со стороны Рва доносились крики мальчишек, игравших в бейсбол. Бенедикту захотелось присоединиться к ним, и он постоял, прислушиваясь к их веселым голосам. Воздух был тих и спокоен, но от мусорной печи, как всегда, доносилось отвратительное зловоние:
Бенедикт остановился у дома, который, как и соседние, стоял, чуть отступив от пыльной дороги, и был окружен сломанной изгородью. Калитка под деревянной аркой открывалась в палисадник, где вдоль изгороди и по сторонам дорожки росли темно-лиловые ирисы.
— Эй, Бенни! — раздался резкий, пронзительный голос.
Бенедикт обернулся. По переулку к нему шла длинноногая, худая девчонка с русыми косичками за спиной.
— Ты что здесь ходишь?
Бенедикт спрятал сверток за спину.
— Да ничего, — сказал он, — просто мне здесь ближе.
— А куда ближе?
— А никуда, — отрезал он.
— Несешь моему старику самогон? — догадалась она.
— Нет!
— А что за спиной прячешь?
— Не твое собачье дело! — огрызнулся Бенедикт.
— Смотри-ка, да ты ругаешься! — Она была явно довольна.
Он закрыл глаза, стиснул зубы.
— Во всяком случае, отец сказал, что больше не будет покупать самогон. Его уволили с завода.
Бенедикт посмотрел на нее.
— Что? — буркнул он.
— А потому тащи самогон обратно — или пей сам! — сказала она. — Вот придут полисмены и сцапают твоего старика за то, что он его делает. Я-то знаю.
— Дура! — сказал Бенедикт.
Девчонка вошла в палисадник и захлопнула калитку.
— А я знаю, — запела она, выпячивая губы. — А я знаю то, чего ты не знаешь.
Она была как дьявольское наваждение; он не мог заставить себя уйти. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на нее. Она влезла на забор, веселая, злая, — все на свете было ей нипочем!
Наконец она произнесла свой приговор:
— Ты литвак, — сказала она. — А литваков не берут в священники.
— А я все-таки стану священником! Я уже учусь! — яростно крикнул Бенедикт.
— Вот посмотришь, — спокойно сказала она. — Сначала ты умрешь — от яда!
Он испуганно посмотрел на нее.
— Они подсыплют тебе яду в причастие!
Бенедикт поднял с земли камень и швырнул в ее голые, смуглые ноги. Девчонка удрала в дом, а он стремглав бросился прочь.
От Медового холма дорога шла только в город, но Бенедикт повернул в противоположную сторону и поплелся вдоль подножья холма, уныло глядя себе под ноги.
В сиянии месяца земля казалась серебряной. К северу, над Рвом, над лачугами, горела неугасимая заря, вечный восход солнца, брызгая длинными искрами огненного шлака, которые с шипеньем гасли, падая в мутную воду. Негры — мужчины и женщины с детьми на руках — выглядывали из окон своих лачуг, и глаза у них поблескивали желтым светом — отражением расплавленного шлака. А вдруг эта огненная река когда-нибудь доберется до них? Она ползла дюйм за дюймом вперед, по зеленой траве, сжигая на своем пути все живое. В застывшем шлаке отпечатались скелетики полевых мышей, — сами они сгорали дотла, лишь вздымалась тонкая струйка дыма да оставался этот неясный отпечаток.