Долина в огне
Шрифт:
Музыка все еще играла — «литвацкая музыка», как презрительно сказал бы, наверно, мистер Брилл. И вдруг Бенедикт испугался при мысли, что сейчас сюда придет отец Брамбо. Мальчик почувствовал, что не может здесь больше находиться, и вышел из рощи. Смеркалось. Он пошел тропинкой вдоль кустов бузины к роднику. Навстречу ему попадались женщины и мальчики, его товарищи, с полными ведрами, из которых выплескивалась вода.
Возле родника пахло коровами. Они истоптали всю землю вокруг деревянного сруба, превратили ее в болото. Пахло дождевыми червями и мхом. И даже сюда доносился из-за леса едкий запах горелого шлака.
Бенедикту ни с кем не хотелось разговаривать и,
— Папа! — позвал Бенедикт.
Отец быстро обернулся и жестом велел мальчику уходить, а за его спиной мелькнула фигура какого-то мужчины, который отпрянул назад, в тень. Бенедикт остановился, затем нерешительно двинулся вперед и позвал еще раз:
— Папа! — Он собирался подойти еще ближе, но отец поспешно шагнул на тропу, протянув на прощанье руку своему собеседнику. При свете луны Бенедикт увидел, как их руки слились в крепком пожатии. Вместо того чтобы идти на пикник, мужчина быстро удалился в противоположном направлении. Бенедикт глядел ему вслед — по телу у него пробежали мурашки.
— Пошли, пошли, — строго сказал отец, беря его за плечи и резко поворачивая.
Бенедикт вопросительно посмотрел на отца, но тот ответил ему недовольным взглядом, а затем, будто вспомнив, что следовало бы рассердиться, грозно спросил:
— Почему ты не на пикнике?
Бенедикт пожал плечами, — он не сумел бы объяснить, почему он ушел оттуда. Ему захотелось взять отца за руку, но вместо того он молча пошел рядом с ним. До них все время доносился праздничный гул, а когда они вышли на поляну, всеобщее веселье захватило и их. Ярко горели разноцветные фонарики, озаряя раскрасневшиеся лица и блестящие глаза, и у Бенедикта снова поднялось настроение. Он увидел Тони и на этот раз подбежал к нему и обнял за плечи.
— Не забудь, что в субботу мы играем против «Птичек-соек»! — строго напомнил Тони, глядя на него своими темно-карими глазами.
— Помню, помню! — засмеялся Бенедикт.
— Мы им всыплем, этим черномазым! — продолжал Тони, моргая длинными ресницами.
«Нехорошо так называть их», — покраснев, подумал Бенедикт, и его улыбка вдруг погасла. Он потупился.
— Знаешь, Тони... — начал было он, но прикусил губу. Его товарищ, не подозревая, в чем дело, доверчиво смотрел на него.
— Мы побьем их, если ты будешь играть, Бенни! — с гордостью заявил Тони.
Бенедикт на миг заколебался, встретившись с его восхищенным взором, но затем круто повернулся и, не сказав ни слова, ушел. Он был польщен и вместе с тем чувствовал себя виноватым.
Танцы были в разгаре. Он стал пробираться сквозь толпу людей, которые, смеясь, с увлечением хлопали в ладоши, и вдруг изумленно отпрянул: на полянке отплясывали польку его отец и мать! Лицо у матери было бледное, покрытое испариной, и, хотя она смеялась, видно было, что она страшно конфузится, зато отец, казалось, забыл обо всем на свете... Бенедикт быстро отошел и спрятался в толпе. Но взрывы радостного звонкого смеха звучали так заразительно, что он не устоял и вернулся обратно.
Перед ним мелькнуло лицо Джоя: с робкой улыбкой, застывшей на его мордашке, тот глядел во все глаза на невиданное зрелище — его родители танцуют! А Бенедикт не решался смотреть на отца. Наверно, он пьян, думал мальчик. Ему казалось, что матери должно быть мучительно неловко из-за этого. Однако выражение откровенного, безудержного веселья, которое он раза два уловил на ее лице, сбивало его с толку. Неожиданно ему пришло в голову, что когда-то в молодости его родители
Полька продолжалась. Его отец, возбужденный, с разгоревшимся лицом, выхватил аккордеон у музыканта и заиграл сам. Все с восторгом ему зааплодировали. Круг расступился, и в центре остался один отец; он играл и продолжал плясать. Вдруг из толпы стремительно выскочил маленький Джой и тоже пустился в пляс. Он носился по кругу вслед за отцом, в точности копируя его движения. Джой неистово выбрасывал вперед ноги, скрестив на груди худенькие ручонки. Бенедикт улыбнулся ему — он так любил его в эту минуту! — но Джой вдруг шлепнулся с размаху на землю. Грянул хохот. Джой растерянно поднялся — наверное, он больно ударился — и подошел к Бенедикту; тот обнял его за плечи.
А отец все плясал. Он кружился на каблуках, подпрыгивал, приседал, снова кружился. И все это время его аккордеон, которому откуда-то издали вторил другой, ни разу не сбился с ритма!
Когда он наконец остановился, раздался гром рукоплесканий и новый взрыв хохота. Из гущи толпы, хлопая в ладоши, выступил отец Дар. Его густые волосы вздыбились, как чудовищная копна. «Неужели отец Дар тоже намерен танцевать?» — подумал Бенедикт, и сердце его упало, когда старый священник пошел вприсядку, с трудом поспевая за аккомпанементом. Лицо отца Дара пылало, на багровой шее налились жилы. Отец Бенедикта играл все быстрей и быстрей, с лукавой улыбкой, — все быстрей и быстрей плясал старый священник, а зрители хлопали в ладоши все громче и громче!
Оглушительно грянули последние аккорды — будто дерево свалилось, — музыка оборвалась, и отец Дар торжествующе помахал рукой. От аплодисментов и смеха фонарики качались из стороны в сторону. Старик обнял отца и что-то ему сказал, а отец расхохотался и потряс в воздухе аккордеоном. Они хлопали друг друга по плечу, смеялись и кивали. Кто-то поднес им по стакану вина; они выпили залпом, и лица их еще больше вспотели и стали ярко-красными, как глянцевитые, румяные яблоки. Но вот аккордеоны заиграли новую мелодию, отец и старый священник вернулись в круг. Зрители обступили их стеной. Воротничок у отца Дара оторвался и болтался поверх его черной сутаны. Сначала они, заложив руки за спину, не спеша прошлись друг против друга на каблуках. Потом отец с грозным видом проплясал несколько тактов, и старый священник передразнил его. Отец принял вызов и вдруг выкинул неожиданное коленце, к которому старый священник отнесся как бы с пренебрежением. И между ними началось бурное состязание, — словно подхваченные вихрем, они закружились, заплясали под все нарастающий одобрительный гул. Бумажные фонарики колыхались, как от порывов буйного ветра. Воротничок отца Дара совсем оторвался, упал на землю; его затоптали в пыли, но никто этого даже не заметил. Волосы старого священника развевались в бешеной пляске.
И в этот миг Бенедикт увидел лицо отца Брамбо: оно возникло с неумолимой четкостью среди хаоса звуков, красок и запахов. Мертвенно-бледное, оно выделялось как шрам на фоне этого празднества. Отец Брамбо не отрываясь смотрел на его отца и на старого священника, потом оглянулся на стоявших вокруг людей — в глазах его промелькнул ужас, он отпрянул и растворился в толпе.
Страдание и отчужденность с такой силой отразились на этом лице, что сердце Бенедикта больно сжалось от сочувствия. Вот такое же лицо было у молодого священника, когда Бенедикт с гордостью показывал ему в первый раз долину — его приход и пастырский вертоград... Бенедикту захотелось остановить музыку, броситься к отцу Брамбо и как-нибудь его утешить...