Долина в огне
Шрифт:
— Встать на колени...
— Да, преклонить колени, когда ты переходишь от евангелия туда, где лежат «Послания», и обратно. Всегда преклонять колени, если только...
Мальчик энергично закивал головой.
— Что «если только»?.. — резко спросил отец Брамбо. Мальчик удивленно вскинул глаза. — Тебе не следовало бы так поспешно поддакивать, — заметил молодой священник.
Бенедикт вышел из ризницы, прошел через сад и постучался в дом священника с черного хода.
Миссис Ромьер впустила его, оглядев с головы до ног сердитым, цепким взглядом, и с ходу оторвала от его рукава болтающуюся пуговицу. Волосы ее были гладко зачесаны
— Где отец... — начал Бенедикт.
— Который? — угрюмо перебила миссис Ромьер.
— Отец... Дар?
— Там, — она дернула плечом. — Погоди, не входи к нему, — прибавила она, — у него кто-то есть. Дай-ка сюда на минутку, — сказала она, сдергивая с него куртку.
Он прошел через кухню в маленькую темную переднюю. Со стены смотрел на него потемневший лик распятого Христа в терновом венце, и позолоченные терновые колючки поблескивали в полумраке.
Священник сидел в качалке у мутного окна, рядом стояла бутылка с лекарством и лежала ложка. У отца Дара был посетитель. Бенедикт узнал этого человека: то был рабочий Георг Паппис, грек. Он стоял на почтительном расстоянии от старика, заложив руки за спину.
— Ты что — ребенок, что ли? — сердито увещевал его отец Дар.
Паппис пожал в ответ крепкими плечами, и лицо его, казалось, потемнело от мрачных раздумий. В комнате остро пахло виски и сладкой лакрицей. Бенедикт заметил, что Паппис сильно возбужден, но, по-видимому, не пьян. Волнение придавало его омраченному лицу выражение решимости, готовности бороться; Бенедикт не мог заставить себя заговорить, и уйти он тоже не мог.
— Так или эдак, не все ли равно? — сурово сказал Паппис.
— Ты рассуждаешь как ребенок! — резко возразил отец Дар и надрывно закашлялся. В груди у него хрипело.
Паппис шагнул к нему и вскричал низким прерывистым голосом:
— Я скорее умру, чем допущу это! — Он сжал дрожащие кулаки, на руках его буграми вздулись мускулы — Вот этими руками разорву их на части!
— Нет, да ты просто сумасшедший! — с досадой произнес отец Дар. В горле у него вдруг захрипело, и с минуту он откашливался, потом сказал: — Вот чтобы жену поколотить, для этого твои руки вполне пригодны. Но то, о чем ты говоришь, это уже убийство! Кого ты хочешь убить? Шерифа? Ты думаешь, все дело в нем?
— Но что же мне тогда делать? — взревел Паппис, уставившись на священника налитыми кровью глазами. — Дрожать, как овца, и ждать, когда они меня слопают?
Паппис трижды с силой стукнул себя кулаком по лбу, голова у него откинулась назад. («Он словно кричит: Грешен, грешен!» — подумал Бенедикт. )
— Что же нам делать? — кричал Паппис. Плечи его поникли.
— Почему ты спрашиваешь об этом меня? — с горечью ответил отец Дар.
— Но ведь вы тоже один из нас, — упрекнул его Паппис.
Отец Дар поежился и погрузился в глубокое молчание. Потом он что-то тихо прошептал себе под нос. Бенедикт не смог различить слов. Глаза Папписа потускнели; от него веяло тяжелым, безысходным горем. Все трое словно оцепенели.
— Думаешь, я имею хоть какое-нибудь влияние? Я, полупокойник, дряхлый старик? Чего ты ждешь от меня? Чтобы я пошел к ним и пригрозил им? Но чем? Они поднимут меня на смех. Времена грома небесного, ниспосылаемого господом богом, давно прошли... — Он умолк, глядя на оконные занавески. Паппис тоже молчал. Потом отец Дар встрепенулся и снова спросил: — Чего ты ждешь от меня?
— А бог знает... — ответил Паппис, отворачиваясь.
Голова отца Дара дернулась вперед, будто кто-то толкнул ее. Тяжкий вздох вырвался у него из груди.
— Сколько раз я тебя предупреждал? — сказал он, глядя на опущенную голову Папписа.
Паппис с размаху повернулся к нему и закричал:
— Слова! Кому они помогают, ваши слова? Желудку?
— Душе, — спокойно ответил отец Дар.
Паппис поглядел на него пристальным взглядом; казалось, его яростный гнев наполнил всю комнату, потом он глухо, насмешливо засмеялся. Весь дрожа, он упал на колени, сложил на груди руки и склонил тяжелую голову.
— Благословите меня, отец мой!
Отец Дар побледнел и долго смотрел на него скорбным взглядом. Наконец он поднял руку и медленно начертал в сумерках извечный крест.
— А теперь уходи... — прошептал он.
Еще долго после того, как Паппис, не произнеся больше ни слова, спотыкаясь, прошел мимо него, Бенедикт не мог пошевельнуться. В комнате по-прежнему остро пахло виски.
Наконец мальчик собрался с силами.
— Отец мой, — прошептал он. — Отец мой!
Качалка слегка дрогнула; надтреснутый, сиплый, словно заржавленный, голос произнес:
— Входи, я знаю, это ты.
— Да, это я, отец мой, — ответил Бенедикт, стараясь угадать, заметил его отец Дар раньше или нет. Он приблизился к качалке и спросил:
— Вы заболели?
— Нет, нет! — запротестовал старик. — Что ты, вовсе не заболел. Ты про это говоришь? — Он взял в руки бутылку. — А это чтобы глотку прочищать. Старость в ней завелась. — Он тихо рассмеялся и поднял на Бенедикта глаза с пожелтевшими белками. — Как ты себя чувствуешь?
— Я?
— О, — сказал лукаво священник, — после таких испытаний...
Бенедикт покраснел.
— Благодарю вас, отец мой, что вы вызволили меня, — сказал он.
— Не за что, Бенедикт. Но вообще я боюсь тюрем.
— Я тоже, — признался Бенедикт, содрогнувшись.
Старый священник замолчал: разговор как будто утомил его. Он глядел на колышущиеся занавески; когда они слегка раздвигались, виднелась Горная авеню.
— Поланк с женой сидят на кухне. Они ждут, когда вы их примете, — сказал Бенедикт.
Отец Дар махнул рукой.
— Успеется, — промолвил он и усмехнулся. — У меня две исповедальни: одна в церкви, другая здесь. Сюда ко мне приходят, так сказать, за мирским советом. — Он покачал головой. — Вот уже тринадцать лет, как я твержу этому Поланку, что он попадет прямехонько в ад и будет гореть в вечном огне. А он отвечает: «На что ж тогда человеку жена, если он не смеет бить ее?» Я говорю ему: «Бог не велит этого делать». А он смотрит на меня с упреком. Понимаешь... ну, как бы это сказать? — в общем, как будто он нуждается в советах не божеских, а человеческих. — Священник пристально глядел на Бенедикта и, не дождавшись от него ни слова, прибавил: — А за каким советом пришел сегодня ты?