Долина в огне

Боносский Филипп

— Что убого? — недовольно буркнул Бенедикт.

— Ну, Литвацкая Яма, город, церковь. Он ведь из Бостона, — сказал отец Дар.

— Нет, не говорил.

— Да, он мне очень поможет, — закивал головой старик. — Мне было тяжело последнее время... — Он покосился на Бенедикта. — Очень тяжело.

Бенедикт не отзывался на его слова. Старик опустил руку ему на плечо.

— Как ты думаешь, а зачем он приехал на самом деле? — испуганно зашептал вдруг отец Дар.

Бенедикт с изумлением посмотрел на него.

— Что, отец мой? — вскричал он.

Старик поднял дрожащую руку.

— Ничего, ничего, — быстро проговорил

он и огляделся вокруг. — Так ты сказал, что он не вор?

— Кто? — резко спросил Бенедикт.

— Человек, которого ты прислал ко мне, — с упреком ответил отец Дар. — Тот, кто поднял меня с постели, чтобы передать твою просьбу.

Бенедикт вспыхнул.

— Утром я буду прислуживать вам за ранней обедней, — горячо сказал он, поднимая на старого священника ясные, честные глаза. Старик заморгал; он перегнал Бенедикта и пошел впереди.

— Отец Брамбо попросил меня дать ему отслужить эту обедню, — сказал священник.

Бенедикт долго глядел на спину отца Дара, потом тихо спросил:

— А отец Брамбо знает...

— О тебе? — Старик покачал головой. — Нет. Ты будешь служить раннюю обедню вместе с ним, — сказал он, оборачиваясь и лукаво улыбаясь Бенедикту.

Дойдя до лестницы, оба остановились поглядеть на Литвацкую Яму. От завода по-прежнему бежали вагонетки, груженные горящим шлаком. Пока они стояли и смотрели, небо озарилось трепещущим пламенем, гигантский огненный шар выскользнул из опрокинутой вагонетки и покатился по откосу. Вдруг он высоко подпрыгнул в воздух, рассыпался на тысячи кусков и огненными брызгами посыпался вниз. Шлаковый отвал лежал в тени, а позади него, там, где начинались пыльные дюны, темнота поблескивала, как черная шкура в отсветах пожара. Завод, не знающий ни сна, ни отдыха, содрогался вдали. Кончилась смена. Рабочие возникали из мрака и спускались по лестнице, стуча своими тяжелыми башмаками.

У подножья холма Бенедикт попрощался с отцом Даром.

— Спи спокойно, — сказал старик, сворачивая на свою улицу.

Он еще раз обернулся и помахал вслед Бенедикту,

Мальчик дошел до своего дома. В окне горел свет. На здании школы глухо пробили часы. Пахло свежевскопанной землей. Из канавы за домом несло гнилью и сыростью. В хлевах, что лепились вдоль улицы, глухо мычали коровы.

Бенедикт долго стоял у двери, вслушиваясь в окружающий его сумрак. Двор дремал под лунным сиянием, вдали трепетали отсветы горящего шлака: город притаился на холме, словно раскрытый капкан. Мальчик медленно повернул дверную ручку.

Они сидели в желтом свете керосиновой лампы. Мать вскинула на него глаза. Отец, сгорбив широкие плечи, сидел за столом в овчинной безрукавке и синей рубашке; в руке он держал бутылку самогона. Бенедикт остановился в дверях. Отец поднял голову и тяжело повернулся. Взгляды их встретились. Бенедикт вспыхнул и с минуту не отрываясь смотрел в мрачные глаза отца, потом потупился.

— Святой лодырь вернулся! — грубо, насмешливо пробасил отец. Казалось, глаза его еще глубже запали в орбиты, на побагровевшем лбу выступили капли пота. Он поднял тяжелый кулак и с силой ударил по луже, расплывшейся на столе. — Эх! — крикнул он, не спуская глаз с Бенедикта, и заговорил на ломаном английском, чтобы еще больше подчеркнуть свое презрение.

— Священник сказал — ты в тюрьме? Что это? Отвечай! Что говоришь на это?

Перед отцом на столе лежал вчерашний конверт и сложенное

пополам письмо. Бумага промокла, на нее что-то разлилось. Отец мрачно, осуждающе смотрел на мальчика, качая головой, потом медленно перевел глаза на письмо, словно между Бенедиктом и этим письмом была какая-то связь.

В комнате воцарилось молчание; казалось, ему не будет конца. Но вот отец заговорил. Его косматые, широкие брови зашевелились, как гусеницы.

— Поди сюда, — приказал он своим густым басом.

Бенедикт стоял в нерешительности.

— Поди сюда! — Отец поднял руку, но тут же тяжело уронил ее. — Слышишь, я говорю: «Поди сюда»! — грозно крикнул он.

Мать сделала мальчику знак подойти. Бенедикт шагнул к столу...

Христос, пригвожденный к кресту, смотрел на него со стены страдальческими глазами. Он был из фарфора, ноги его были пробиты гвоздями, грудь и распростертые руки — в крови; на голове терновый венец. Ниже на стене висел синий календарь — реклама Первого Национального банка. Заводские платежные дни были напечатаны красными цифрами. Беспокойно тикали стенные часы.

Отец, погруженный в невеселые думы, смотрел на сына невидящими глазами.

— Где ты был весь день? — спросил он.

Бенедикт не мог на это ответить и сжал губы.

— И ты тоже как Винс! — закричал отец. Бенедикт вспыхнул: он знал, что отец считает Винса, его старшего брата, отъявленным бездельником и тунеядцем. — Где ты был весь день? — повторил отец, обрушивая на стол свой каменный кулак. Стакан, стоявший перед ним, подпрыгнул, упал набок и медленно покатился по столу. Мать с беспокойством следила за ним и, когда стакан докатился до нее, быстро схватила его и спрятала в складках юбки.

Мальчик опустил голову, губы его дергались.

Лицо отца побагровело, он беззвучно захохотал.

— Сюда приходила полиция, — крикнул он, вскинув голову; в его серых глазах блеснули слезы. — Стали стучаться. Я открываю дверь, говорю: «Зачем пришли? Я рабочий человек, я не картежник, не вор — у вас неверный адрес». Но нет, нет! Они говорят: «Нет, мистер, мы по верному адресу, у нас правильный адрес!» — «Опять Винс? — говорю я. — Что он еще наделал?» Но нет, качают головой, на этот раз не Винс, на этот раз — ты! — Отец потянулся к Бенедикту, вздернув брови, сверкая глазами. — Ты! — повторил он грозно и поднял кулак. — Говори, что ты сделал, или я тебе голову оторву! — Он тяжело рассек кулаком воздух. Мать подбежала к раковине, налила себе стакан воды и выпила ее залпом, поглядывая на них через край стакана расширенными от ужаса глазами. Ее влажные губы блестели.

— Я ничего не сделал, — сказал Бенедикт. Он смотрел на отцовские грубые рабочие ботинки. Сам он правильно говорил по-английски, а отец так и не научился. — Это была ошибка. Они меня отпустили, как только все выяснили.

— Ошибка? — повторил отец в мрачной задумчивости, опустив голову. — Что за ошибка — попасть в тюрьму?

Но голос его прозвучал неуверенно, и Бенедикт поднял на него глаза. Отец снова глядел на стол. Он положил тяжелую с растопыренными пальцами руку на письмо. Рука была такой большой, а бумажка такой маленькой! Отец легко мог скомкать ее. Но в этом письме крылась великая сила — ведь оно было от Заводской компании, из Города. Можно было изорвать эту бумагу, затоптать в грязь, но на следующий день пришла бы другая, а еще через день появился бы полицейский.