Долина в огне
Шрифт:
Он поймал на себе взгляд Бенедикта и в знак приветствия поднял тяжелую сильную руку, а правой продолжал писать, то и дело мусоля кончик химического карандаша, отчего на языке его образовалась клякса. Он писал поспешно, не отрываясь, время от времени шевеля губами.
— Через полчаса выключат свет, — пояснил он, не отрывая глаз от бумаги, и кивнул в сторону электрической лампочки. Карандаш не переставая шуршал по бумаге.
Бенедикт огляделся. В камере была еще одна койка, стульчак без крышки и у стенки умывальник.
— Отец Дар пришел? — спросил
Мужчина кивнул Бенедикту, что он, мол, слышит, но ответит потом, и продолжал писать.
Кроме них, в камере больше никого не было. Мальчик только теперь понял, что лежит уже не на полу, а на койке, на голом матрасе, сквозь который проступают железные прутья. Он лежал не шевелясь. В голове монотонно гудело; глаза устали, но уже не болели, словно вся боль вылилась из них. Он повернулся на бок и уставился в пол. Рука его свесилась с койки, он прижался подбородком к жесткому матрасу. Ему хотелось лишь одного — умереть.
Бенедикт и раньше знал, что в городе есть тюрьма: полицейская машина приезжала в Литвацкую Яму почти ежедневно. Как-то раз забрали мистера Петрайтиса за то, что он поколотил жену, потом мистера Гадалиса, — он гнал самогон, а на него кто-то донес. Негра с улочки возле Большого Рва увезли неизвестно за что. А за Антони пришли пешком два полицейских и сыщик в штатском, но его не было дома. Они нашли Антони в курятнике, куда тот спрятался, подвели к дому и спросили его отца: «Что же теперь с ним делать?» — «Посадите его в тюрьму», — ответил отец Антони. Он стоял в дверях в одних кальсонах и глядел на запястье сына, прикованное к руке полицейского. «Я не могу оставить его дома». Все это видели и слышали...
Мальчик представил себе, как его собственный отец входит в комнату, хватает его за руку и кричит: «Значит, ты тоже? — Отец горько, отрывисто смеется. — Ты, святой, попал в тюрьму, как мошенник, как вор!»
Бенедикта захлестнула волна гневного возмущения: все это из-за Джоя! Где он теперь? Наверное, уже дома, радуется, что удрал. А завтра воскресенье!
Бенедикт опустил голову; кровь сильно стучала ему в виски. Отец Брамбо! Бледное лицо молодого священника то возникало перед ним, то пропадало в тумане. Он закрыл глаза, голова его совсем поникла, будто ему сломали шею.
Свет погас.
— Черт подери! — выругался мужчина и выронил карандаш. Но тут же засмеялся, опустился на колени и стал шарить по полу. Так он добрался до койки Бенедикта. Вспыхнула спичка. Бенедикт вздрогнул и открыл глаза.
— Закатился куда-то, — сказал мужчина, тяжело дыша. — Мой бесценный огрызочек! — Он послюнил палец, ухватил спичку за сгоревший конец и снова полез под койку. — Ага, нашел! — радостно воскликнул он, нащупав карандаш. — Вот! — Он поднялся с колен и присел на корточки возле Бенедикта. Из коридора в камеру проникал слабый свет. Откуда-то из глубины тюрьмы смутно доносились странные, непривычные звуки: лязг стальных засовов, звяканье мисок, ругань надзирателя.
— Ты мне что-то сказал? Перед тем как погас свет?
Бенедикт отвернулся к стене.
—
— Отец Дар пришел? — по-прежнему лежа спиной к нему, спросил Бенедикт.
— О ком ты говоришь, сынок?
Стены тюрьмы вздрогнули от сильного толчка — заревел заводской гудок. Бенедикт не обратил на него никакого внимания, а мужчина сказал:
— Бессемеровская печь. Верно?
Бенедикт повернулся к нему.
— Вы попросите их позвать отца Дара?
Мужчина подошел к решетке и стал стучать по ней кольцом, которое носил на мизинце.
Надзиратель подошел сразу же.
— А ну отойди от решетки!..
Сосед Бенедикта прервал его весело, с шутливой повелительностью:
— Успокойся, Бустер. Мы хотим лишь чуточку конституционных прав для моего нового товарища. Он просит немедленно позвать некоего отца Дара. Где он живет, сынок?
— Горная авеню, — сдавленным голосом сказал Бенедикт, садясь на койке.
— Горная авеню. Понял? Теперь беги к своему лейтенанту и скажи ему: если он не выполнит этой просьбы, я такой грохот подниму, что весь город сюда сбежится!
И он повернулся спиной к надзирателю, будто не имел ни малейшего сомнения, что тот немедленно его послушается.
— Мы раздобудем твоего отца Дара, даже если для этого нам придется послать за ним всю полицию, — сказал он Бенедикту и рассмеялся, — мальчик не понял, над чем.
Потом мужчина полез к себе за пазуху и вынул аккуратно упакованный сверточек. Он развернул его и протянул Бенедикту кусок ржаного хлеба с салом.
— У тебя такой вид, будто ты пропустил и обед и ужин, — сказал он.
Бенедикт откусил кусочек и тут же выплюнул.
— В чем дело? — удивился мужчина и понюхал свой бутерброд.
— Завтра я причащаюсь, — с грустью объяснил Бенедикт и вернул ему хлеб.
Мужчина взял у него хлеб, осмотрел его и поднял глаза на Бенедикта.
— Завтра я причащаюсь, — повторил тот и вдруг горько заплакал, а мужчина подошел и сел рядом с ним. Растерянно бормоча слова утешения, он обнял его своей большой, сильной рукой.
— Ну, ну, — повторял он. — Скажи мне, что же все-таки случилось?
— Я не крал тележку, — всхлипывал Бенедикт. — Я только привез ее обратно. Я никогда не крал. Я хочу стать священником, я в жизни ничего не крал. Теперь мой отец возненавидит меня, и все станут меня презирать. Отец Брамбо станет меня презирать!
— Нет, никто не станет тебя презирать, — серьезно заявил мужчина. — Все узнают, что ты ни в чем не виноват. Это позор, что они тебя сюда посадили. Классовая справедливость! — сказал он, подмигивая. — Вот она какая — эта справедливость! Говорю тебе: как только они узнают, кто на самом деле украл тележку, они извинятся перед тобой.