Долина в огне

Боносский Филипп

— Ешь! — приказал Бенедикт.

Тот отрицательно покачал русой головой.

— Ешь! — процедил сквозь зубы Бенедикт. Пальцы его потянулись к миске, но он вдруг отдернул руку, словно обжегся. Рудольф, получив дополнительную порцию, уписывал суп за обе щеки. Бенедикт подал свою миску матери.

— Ешь, мама, — сказал он.

— Я не могу, — сказала она и засмеялась. — Посмотри, как я наелась! — Словно ребенок, она выпятила живот и пошлепала по нему ладонью. — Видишь?

Джой поднял голову, с улыбкой наблюдая за ней. Рудольф радостно замахал ложкой.

— Ешь, мама! — страдальчески прошептал Бенедикт.

— Отстань от меня! — отозвалась она.

Он

обернулся к Джою. Тот медленно опустил ложку и зачерпнул супу. Бенедикт сердито следил за ним взглядом. В, голове его стучало, глаза горели. Боль в груди и животе несколько успокаивала его, — она была ему хорошо знакома. Бенедикт чувствовал себя так, словно он долго и горько плакал и теперь выплакал все слезы, а голова его превратилась в пустой котел.

Его никто не уговаривал поесть.

Когда обед закончился, он поднялся наверх, в спальню мальчиков. В углу у окна он опустился на колени перед домашним алтарем, на котором стояло позолоченное распятие да две свечки в глиняных подсвечниках. Он молился, ощущая жгучую боль в глазах. «Не оставь меня, господи! — просил он. — Помоги мне сделать нашу жизнь такой, чтобы она была угодной тебе. Укажи мне путь, господи!»

Когда он спустился вниз, мать стояла у лампы и разглядывала большой белый конверт.

— Письмо пришло, — прошептала она упавшим голосом.

— Я прочту, когда вернусь, — ответил Бенедикт, разглядывая конверт. — Это от Заводской компании, — добавил он, прочитав обратный адрес.

— Может быть, сообщают о работе для папы? — заинтересовалась она, придвигаясь к нему.

Бенедикт вскрыл конверт и быстро пробежал письмо.

— Нет, — сказал он. — Они хотят, чтобы мы продали дом.

Она недоумевающе смотрела на него, потом с ужасом вскричала:

— Продать дом? Что это значит? Зачем нам продавать дом?

— Не знаю, мама, — нетерпеливо ответил Бенедикт, возвращая ей письмо. — Мне надо идти. Покажи письмо папе.

Он пошел к уборной и выкатил тележку. Джой ждал его.

— Пошли! — сказал Бенедикт, таща за собой тележку.

Они спустились по Тенистой улице, потом свернули к деревянной лестнице, которая вела на вершину холма. Джой подхватил тележку сзади, и они вместе понесли ее вверх по длинной лестнице, останавливаясь через каждые десять ступенек, чтобы немного передохнуть. Темнело. Долину окутали серые сумерки. Казалось, они сгустятся, прежде чем зажгут уличные фонари, и сразу же наступит непроглядная тьма. Неясные очертания домов расплывались в полумраке. Далеко на западе над высокой черной трубой мусорной печи взлетел сноп желтого пламени. Он вонзился в небо и погас.

На середине лестницы, которой, казалось, не будет конца, мальчики остановились и посмотрели вдаль, в сторону шлакового отвала. Там, на самом краю откоса, остановился поезд из десяти вагонеток; на таком расстоянии круглые ковши были похожи на опрокинутые наперстки. Бенедикт вспомнил, как они с отцом Брамбо смотрели отсюда вниз на Литвацкую Яму.

— Джой, — сказал он. — Ты чувствуешь какой-нибудь запах?

Джой потянул носом.

— Нет, — ответил он.

Небо внезапно вспыхнуло, вся долина ярко озарилась. Ее будто беспощадно выставили напоказ, уличили в чем-то постыдном: дома предстали во всей своей неприглядности. Одна из вагонеток опрокинулась. Шлак вывалился из нее гигантским, докрасна раскаленным комом. На мгновение ком покачнулся и застыл, пылая на фоне темного горизонта, а потом начал свой стремительный спуск вниз по склону откоса. Огненные куски отлетали от него во все стороны, как звезды из вертящегося колеса. На полдороге

ком раскололся, и на мгновенье обнажилась его пылающая сердцевина, светясь так ярко, что мальчики почувствовали резь в глазах, а затем и она разорвалась, как огромная бомба, и рассыпалась на тысячи кусков, которые покатились вниз, подпрыгивая и дробясь по пути, пока не достигли подножья откоса. Они догорали в какой-нибудь сотне метров ото Рва. За первым комом последовал второй, — этот быстро распался и вытянулся по откосу, как огненный язык. Третий был похож на сплошную реку огня и дыма. Небо горело. Над долиной словно навис пылающий свод; зловещий свет отражался в окнах домов. Негритянские лачуги вдоль Большого Рва обрисовывались с ужасающей четкостью. Их толевые крыши коробились и размягчались от невыносимого жара.

Два мальчика молча глядели на это обычное для них зрелище. Даже на таком расстоянии — мили за три от откоса — они ощущали палящий жар. Лица у них были испуганные, словно они наблюдали какое-то страшное бедствие.

— Человек упал! Вот только что! — неуверенно заявил Джой.

— Брось врать, — оборвал его Бенедикт и зашагал вверх по лестнице.

Едва они вошли в город, как обоим стало немного не по себе. Они были здесь непрошеными гостями, чужаками. Бенедикт всегда чувствовал себя «чужаком» в городе, хоть и знал, что там тоже есть католики, которые, конечно, были бы о нем самого высокого мнения, знай они о его набожности. Он приходил как-то в церковь святой Марии, даже прислуживал однажды во время обедни, но то была католическая церковь ирландцев, и она ему не понравилась.

— Ну, скоро? — непрестанно спрашивал Бенедикт. — Мы пришли?

— Нет, — отвечал Джой. Он побледнел и съежился от страха.

Протестантизм чувствовался в городе на каждом шагу. Здесь были протестантские церкви, протестантские школы и публичная библиотека. Они обошли стороной деловую часть города и очутились в жилом районе. Вдоль улиц росли платаны, а перед каждым кирпичным домом была полоска зеленого газона.

— Здесь? — спросил Бенедикт.

Джой молча кивнул.

— Который дом?

Джой показал. Бенедикт остановился в нерешительности.

— Этот? — переспросил он. Джой снова кивнул. — Ты уверен?

— Да, — ответил Джой и хрипло зашептал: — Бенни, давай просто оставим тележку у подъезда, а сами убежим!

Бенедикт обрушился на него:

— Чтобы нас считали ворами? Нет. Надо доказать им, что мы не воры. Мы должны доказать!

Джой бросил на него умоляющий взгляд.

— Ладно, подожди здесь, — сказал наконец Бенедикт.

Он покатил тележку по дорожке, пересекавшей газон. Из окон дома лился мягкий оранжевый свет. Бенедикт обернулся и укоризненно посмотрел на Джоя, который спрятался за большим кустом сирени. Листья на ней торчали, как ушки. Бенедикт дошел до двери и опять остановился. До сих пор он шел вперед машинально, как во сне, ни о чем не раздумывая, а теперь, когда он потянулся к звонку, рука его дрогнула.

А что, если тут живут протестанты? В городе он всегда чувствовал скрытую угрозу, неприязнь к себе и своим землякам, и не только потому, что был католиком, но главным образом потому, что он был беден и жил в Литвацкой Яме. Казалось, горожане узнавали это с первого взгляда. Конечно, в городе его никто не знал, не то что в поселке, и он не мог сказать им, что бедность — это несчастье, а не позор. Город был исполнен гордыни. Несмотря на свою решимость, Бенедикт заколебался. «А что, если...» — подумал он. И тогда ему припомнились влажные от слез глаза отца Брамбо, устремленные на долину.