Дочери богини Воды

Шурухина Мария

Выйдя дверей работного дома, Гведолин чуть не растянулась на мостовой. Скользко. Свернула в более престижный район столицы, где располагались, в основном, дома торговцев продуктами, владельцев лавок, плотников, художников, аптекарей и докторов. Район назывался Ремесленный.

Бабка сидела возле дороги. Возле нее стоял мешок, открытый и наполненный крупными пузатыми семечками. Сверху бабка воткнула стакан, которым, видимо, и производился замер.

— Семечки, отличные жареные семечки! — зазывала она надтреснутым старушечьим голосом.

До ярмарки

не дошла? Конечно, куда ей. Вон, и костыль возле мешка лежит.

— Бабушка, а не подскажешь, который дом мясника Фейта?

— Бариуса? Или энтого… Золема? Хм, на имена-то у меня плохая память, деточка. — Бабка помешала стаканом семечки в мешке. — Однако ж, мясников в нашем районе всего два. Кажись тот, который Золем, женат, двое детей… — Тут она словно забыла, о чем речь. — Мяса-то я давно не ем — зубов, почитай, всего ничего осталось. Так вот, говорят, обвешивает он, мясник этот…

Двое детей? Нет, не он. Терри говорил, братьев-сестер у него нет.

— Ну, а второй? — не вытерпев перебила бабку Гведолин.

— Второй тоже… Бариус, вроде. Хмурной такой, а жена у него ничего, приветливая. Вот толико сынок у них непутевый. Они ж ему наследство оставить хотят, а тот ни в какую дела ихнего продолжать не хочет. А еще говорят, будто он и вовсе сумасшедший. Вечно читает что-то, рисует — а что рисует-то? — Схемы и энти, как бишь их, чер-те-жи. — Бабка зыркнула на Гведолин из под седых ресниц и семечки рукой прикрыла. — Ты не думай, я-то в энтих чертежах ничегошеньки не смыслю, так народ болтает, а я повторяю услышанное. А вот что сама видела — идет ихний сыночек по улице, бормочет себе под нос что-то, сам с собой разговаривает. Потом глянь — остановился, стоит, в одну точку смотрит, ну точно баран перед мясницким ножом. Как пить дать — сумасшедший!

Бормочет себе под нос? Задумывается? Знакомые привычки. Она настолько привыкла к ним, что и внимания не обращала. Не в пример другим, как оказалось.

— A живет он где, бабушка?

— Сумасшедший-то?

Вода Пречистая, что за день!

— Мясник!

Бабка объясняла долго. Брызгала слюной на семечки, отчего прохожие, вознамерившиеся было приобрести кулек-другой, быстро утрачивали интерес к столь сомнительной покупке.

Дом мясника Фейта располагался в самом конце Ремесленного района на Яблочной улице. Район оказался немаленький. У Гведолин замерзли ноги в тонких чулках. Перчатки — роскошь, поэтому она просто поплотнее запахнула плащ. Да и туфли погоде не соответствовали. Пальцы ног окоченели и потеряли чувствительность.

— Вам кого? — Дверь открыла дородная девица, пышущая потом, жаром и чем-то едким, сладким, поразительно знакомым. Пряности? Точно, пряности. Кухарка? Или горничная, помогающая на кухне.

— Мне бы Терри, — стучащими зубами выговорили Гведолин. — Я пришла к Терри. Он здесь живет?

— Вы имеете ввиду господина Терриуса? Здесь, здесь. Пока еще.

О том, что значило "пока еще" Гведолин постаралась не думать.

— Можно мне с ним увидеться?

Девица оглядела ее с ног до головы. Гведолин была уверена, что

отметила она и старенький плащ, и изношенные туфли.

— Нельзя. Господин сейчас не принимает.

И громко захлопнула дверь. Гведолин постояла немного, затем отошла от крыльца, но у кованой ограды остановилась в нерешительности.

Вот как, не принимает. "Дура ты, Гведолин, как есть дура. Ты ему просто надоела, пора бы уже это признать".

Конечно, надоела. Зачем вообще он с ней связался? С девчонкой из работного дома, без роду, без имени. Нищая, что старуха на паперти храма Пречистой Воды. А будущее? Терри определенно отозвался о ее будущем — нет его и быть не может. По крайне мере такое, какое хотелось бы самой Гведолин.

А Терри? Господин. Раньше Гведолин старалась не думать о том, какая большая между ними разница. Но благодаря дородной служанке, ее решительному отказу и почтительному к Терри обращению, особенно остро эту разницу почувствовала.

Пока Гведолин стояла, растворяясь в этих мыслях, дверь дома, куда ее так и не пустили, отворилась и на крыльцо вышли трое.

Отступив в тень огромного каштана, возвышающегося над кованой оградой,

Гведолин вся обратилась в слух. Другой человек не услышал бы с такого расстояния. Но она слышала. С детства. Правда, зная, что такая способность явление более чем странное, помалкивала и никому об этом не рассказывала.

— Доктор, может, есть хоть какая-то надежда?

Маленькая, сухонькая женщина зябко накинула на плечи платок. Гведолин глазом опытной пряхи оценила его плетение. Из шерсти, какую делали в их работном доме, такие платки не вяжут. Этот привезен из самой Фирбии. Сказочное заморское плетение, известное на весь мир. Такие платки воздушные, мягкие, как пух, очень теплые. И баснословно дорогие.

Доктор ответил не сразу. Покачал головой, снял и протер пенсне, снова водрузил его на нос. Тихо, видимо, уже в который раз произнес:

— Надежда есть, но должен признать, шансы его стремятся к нулю. Организм ослаблен. И инфекция… Я перепробовал все — от кровопускания до порошков стрипса — последняя разработка нашей лаборатории. Каждый организм индивидуален. To, что подходит одному, увы, не подходит второму. А на третьего и вовсе не будет действовать. Так что, — тут он развел руками, — остается одно — ждать.

Высокий бородатый мужчина обнял женщину за плечи. Та всхлипнула, подняла на него заплаканные глаза:

— Как же так, Барри, как же так?

Мужчина не ответил и увел ее в дом.

Доктор поплотнее закутался в плащ, подхватил большой кожаный кофр, толкнул резную калитку.

— Извозчик! — закричал он, завидев двуколку другой стороне улицы. Прошел мимо Гведолин, сел в экипаж, хлопнул дверцей. — Трогай!

Гведолин стояла под каштаном и замерзала.

Терри болен. Похоже, болен уже давно. Она поняла сразу, как только увидела доктора. И слова "пока еще" в устах дородной служанки обрели смысл.

Он не приходил к ней из-за болезни. Просто не мог. А она, глупая, подумала, что просто не нужна ему.