Дочери богини Воды
Шрифт:
— Ладно, Гвен, не злись, — примирительно сказал Терри, повернул в ее сторону голову. — Я не специально. Я всегда так — говорю, что думаю. Многим не нравится, но мне плевать.
Везет. Ей бы так.
Терри сгрыз травинку, выплюнул, потянулся за другой.
— Родители только не одобряют. Они у меня люди простые, рабочие лошадки. Им эти мои, как они выражаются, «ученые выкрутасы», как собаке кость в горле. Меня с первого раза в Академию взяли, родителям бы радоваться, а они нос воротят. Вот так и живу, Гвен.
Терри встал, подтянул к себе заплечную сумку.
— Ну, а ты, Гвен? — спросил он,
Есть. Девчоночьи мечты о прекрасном доме и богатом муже. Но стоит ли
рассказывать ему о таком? Нет, определенно не стоит.
— У меня есть мечта, — наконец, сказала Гведолин. — Мечтаю, чтобы моя прялка больше никогда не ломалась. Сил никаких нет чинить ее снова и снова!
— Фи! — присвистнул Терри. — Какая же это мечта? Мечтать надо о великом, а прялка так — мелочь, суета.
— Для кого мелочь, а для кого — нет! — запальчиво возразила Гведолин.
— Да врешь ты все, — вдруг серьезно сказал Терри. — Вижу, что мечтаешь вовсе не об этом.
— И как же ты это видишь, скажи на милость? — ядовито спросила Гведолин.
— Я наблюдательный, — ничуть не смутился Терри. — О тебе вот многое могу сказать. Хочешь? — И не дожидаясь ее согласия начал: — Ты выросла в работном доме. Скорее всего, семью свою не помнишь, а если и помнишь, то плохо. Родители бросили тебя еще девочкой или умерли. Каждый день в работном доме похож на другой — вас загружают работой, не оставляющей простора для ума и тела. Грамоте, конечно же, не учили. Ведь не учили? Какая у тебя судьба, Гведолин? — он замолчал, выразительно уставившись на нее. Она тоже молчала, и от этого взгляда странного парня ей стало не по себе. Предчувствие сбылось, потому что Терри продолжил: — Хорошо, я скажу. Работать, пока не сморит неизлечимая болезнь. Выйти замуж, скорее всего, за работника того же дома — мужлана, грязного и неотесанного. Родить одного законом разрешенного ребенка. В работных домах больше не положено. Избавляться от остальных, бегая, украдкой к ведьмам или целителям. Окончательно подорвать здоровье. И умереть. Вот такая печальная судьба, не правда ли?
Очень печальная. И не сказать, чтобы Гведолин об этом не думала. Думала. Но Терри обрисовал это так… невозмутимо, буднично. И от этих слов вся ее серая скучная жизнь бабочкой-однодневкой промелькнула у нее перед глазами. Почудилось, словно жизнь уже прожита, а Гведолин так и не поняла, не оценила, насколько эта жизнь прекрасна и неповторима.
— А я вот сбежать хочу, — вдруг сказал Терри. Вытащил из сумки кусочек закопченного окорока с травами и специями на корочке, с налипшими зернышками кунжута. Ржаной хлеб, вареные яйца, зеленые, словно лакированные, листья салата и соль, завернутую в чистый носовой платок.
Гведолин подавилась слюной, сглотнула, спросила с недоумением:
— Зачем? У тебя дом, родители, учеба.
Терри вытащил нож хорошей заточки, неспешно нарезал дольками хлеб. Сверху положил тоненький ломтик мяса, придавив его салатным листом. И протянул Гведолин.
— Я же говорил, — раздраженно, но не зло, ответил он. — Родители хотят, чтобы я продолжал их дело. Чтобы я стал мясником? Нет, ты подумай, — он уставился на свою дольку хлеба, словно не зная, откусить ее или оставить, — какой из меня мясник?
Гведолин рассеянно
Вспомнила еще нескольких мясников. Все они были грубые, неряшливо одевались, от них дурно пахло кровью. А взгляд… взгляд был совершенно стеклянный. Ничего не выражающий взгляд.
Терри совсем не такой. Живой, веселый. Умный. Разве мясники бывают умными? Иногда Терри говорил загадочные слова, значения которых Гведолин не знала, не подозревала даже, что такие слова существуют. Теперь-то понятно, где Терри нахватался этих слов. В этих академиях и не такому научат.
— Никакой, — сказала она уверенно и даже жевать перестала.
— Вот и я говорю — мясник из меня никакой. — Терри напротив, вгрызся, наконец, в свой кусок хлеба так, словно не ел сутки.
Помолчали, доедая яйца и мясо. Хлебные крошки Терри бросил птицам.
Гведолин, конечно, никогда бы так не поступила — все съела бы сама. Но указывать Терри не решилась.
Они просидели под липой еще три, а может, четыре свечи. Непринужденно болтали о пустяках, и Гведолин не заметила, как разговорилась. Она редко проводила много времени наедине с мужчиной. В работном доме встречи, естественно, не поощряют. Конечно, и там встречаются, бегают на свидания, но тайком. Вечером надзиратели пересчитывают мужчин, женщин и детей. Мужчин и женщин — особенно. Каждый из них должен спать в своей кровати, а не в соседней. И уж тем более не с кем-нибудь в кровати в соседней мужской комнате.
Гведолин многое рассказал Терри из своего детства. Как их, маленьких девочек, заставляли чесать шерсть, и после этого не принято было обсуждать и показывать свои мозоли. Как их, когда они подросли, пересадили за прялку. Как пальцы ныли и гудели. И все время хотелось есть. Потому что тех, кто еще учится прясть, кормили хуже остальных. Надзирательница говорила, что голод стимулирует обучение.
A еще Гведолин рассказала, что запомнила слова Терри о том, что выход есть всегда. И как она не сдалась, не выбросила цветы, смогла пойти на жуткий чердак и найти такой нужный для сушки поднос. И про то, что ей далеко не в последний раз придется собирать так много цветов. Пойдет еще, тетка Роуз заставит. Видимо, надзирательница очень хочет заполучить пособие, обещанное наместником.
Рассказала Гведолин и о том, как обнаружила на чердаке столько книг, сколько не видела никогда в жизни. А потом сказала, что очень хотела бы научиться читать.
— А ты мне нравишься, — просто сказал Терри, вероятно, ничего такого не имея ввиду. Но Гведолин все равно густо покраснела. — Хочешь, я научу тебя читать? Мамаша говорит, из меня бы вышел хороший учитель. Однажды, я научил читать девчонку, мамашину личную горничную. Хорошая была девчонка, смекалистая, прям как ты. Правда, что из этого вышло…