Добрый мир

Просекин Александр Ильич

сущности, было не над чем. В кино или к Николаю. Но в кино не хотелось. А

Николай в предпраздничный вечер вряд ли был в форме: лесники умели

радоваться праздникам. Посоображав немного и взглянув на часы,— не

слишком ли поздно — Сережа решил нанести визит коллеге Марине

Семеновне.

Если коллега дома, думал он, то останется одна проблема: объяснить

цель своего визита. Если нет — то вообще никаких проблем.

Марина Семеновна была дома,

и Сережа не стал слишком усложнять

проблему.

— Добрый вечер, Семеновна, и с праздником! Помните, вы обещали

мне «Хомо Фабер» Макса Фриша? Что-то мне читать совершенно нечего

оказалось...— Он снял шапку и заставил себя широко заулыбаться.

Марина Семеновна включила большой свет — у нее до этого горела

только настольная лампа — и сняла очки.

— Здорово, Юрьевич, и тебя так же. Я помню свое обещание. У меня

здесь недалеко лежит «Хомо Фабер» Макса Фриша, и я вам его дам, чтобы вам

не было нечего читать.— Она полуобернулась к висящему на стене

круглому зеркальцу и примерила пару улыбок.

— Ага, вот так! — она зафиксировала не естественную Сережину

мину на своем лице.

— Это вы так улыбаетесь,— пояснила она.

Марина Семеновна была знаменита тем, что умела прекрасно

пародировать и передавать почти любые интонации. За счет этой ее

способности дисциплина на ее уроках была фантастической.

— Если вам не немедленно, то снимайте вашу тужурку вместе с

вашей улыбкой и проходите. У меня есть индийский чай.

Сергею было слабо тягаться с коллегой в жанре буффонады. Он

покорно снял то и другое, прошел к столу и сел.

— Тоска одолела, Семеновна,— признался он.— Весь день

прикаивался, прикаивался — так и не прикаялся.

— Ну вот, слова и мысли настоящего мужчины,— сказала Марина

Семеновна.— А то сразу улыбаться... Вы с молоком будете?

— Все равно. А вы чем занимались? Я не помешал?

— Нет. Я сама соображала, к кому в гости напроситься. С этими

праздниками не знаешь, куда себя девать. Хотела на каникулы домой съездить,

да разве с нашей Полиной договоришься!

— Ага...— Сережа потихоньку разглядывал комнату. Он был здесь

второй раз, но тогда, после утиных похорон, толком ничего не разглядел.

— Ну и как моя келья, нравится? — Глаз у Марины Семеновны был

острый.

— Нравится,— признался он. И, неизвестно к чему, добавил: — Мне

вообще нравится,

как живут женщины, когда они одни. У них всегда запах духов и лака

для ногтей...— Сережа покраснел.— Нос — мое слабое место...

— Понятно. И часто вы бывали у женщин, которые живут одни? —

деловым

голосом спросила Марина Семеновна.

— Ну странная вы... Ведь жил же я в общежитии! И, кстати, вместе с

вами...

Марина Семеновна вела беседу играючи. Нарезвившись вдоволь, она,

вернула разговор на то место, где Сережа пожаловался на тоску.

— Итак, расставшись со своими близкими, вы затосковали?

— Ваша правда, Семеновна. Упомянутое чувство имело место,—

слегка показал зубы Сережа.

— Вы не сердитесь на меня, Сергей,— улыбнулась Марина

Семеновна.— У каждого свое слабое место. У вас — нос, у меня — язык. Я

больше не буду... Вы к ребенку сильно привыкли, да?

— Ну да, привык... Никогда не встречал таких детей.

— Да я видела, как вы с ней. Иной раз увижу вас гуляющими — аж

взрыднуть от умиления хочется. Я не паясничаю. Никогда не подозревала в

вас такого сильнющего отцовского инстинкта. Я вас по институту хорошо

помню. Там вы в упор никого не замечали, не токмо что детей... Что-то опять

не то понесла. Извините.

Сережа молчал, и теперь, было видно, смутилась Марина Семеновна.

— Ну ничего! Вы быстро утешитесь,— выбралась она из неловкого

положения.— Пройдет неделька-другая, а там Николу-лесника свистните — и

айда по бескрайним лесам да заснеженным полям! Рыдай, бедняга рябчик,

тетерка-куропатка...

— Это вряд ли,— спокойно возразил Сережа.

— Почему?! — искренне удивилась Марина Семеновна.

— Я, кажется, больше не охотник. Я ребенку слово дал.

— Ну-ка, ну-ка, расскажите!

И Сережа рассказал ей про то, как он дал ребенку обещание «не

убивать».

— То есть, значит, если вы свое обеща ние нарушите, то вас дети

любить не будут, я правильно поняла? — внимательно выслушав Сережин

рассказ, спросила Марина Семеновна. И прибавила: — Вы суеверный?

— Да нет вообще-то. Но ведь слово не воробей, верно? — Сережа

снова почувствовал себя слегка неудобно.

Марина Семеновна смотрела на него, подперев щеку рукой,— она

сидела за столом напротив — и ничего не отвечала. Пауза затянулась.

Почувствовав это, она наконец согласилась:

— Верно. У вас на факультете кто преподавал психологию, не

Станишевский? — спросила она негромко.

— Он. А что?

— Да вспомнила его любимое. Вам, наверное, тоже изрекал: «Вы

сильно заблуждаетесь, молодые люди, если считаете, что будете воспитывать

детей по собственному разумению. Это вас будут воспитывать. Вас будут