Добрый мир
Шрифт:
называется, с
рук на руки.
— Нет, вы посмотрите, кто к нам пришел! — весело пропела она, едва
Сергей представил всем своих спутников.— И эту красотулю прятали от нас
столько дней! Иди сюда, мой мышонок! — В руках Марины Семеновны,
словно из воздуха, появилась маленькая шоколадка; она присела на корточки и
поманила ребенка. Оленька не пошла.
— Ну ладно, пусть пока у мамы побудет.— Она тем же жестом
фокусника
голову набок, оглядела всех троих.
— А вы, Сергей Юрьевич, очень неглупо смотритесь рядом с дитем,
— поделилась она своим впечатлением.— Очень даже колоритно. Что-то,
знаете, от пикассовской «Девочки на шаре»: этакий здоровенный мужчина —
там, правда, без усов — и маленькое хрупкое дитя. Очень контрастно... Ну
ладно. У вас еще урок, верно? Давайте я наших гостей к себе свожу. У меня
как раз окно... Вы в Британском музее не были? — со смехом обратилась она к
Людмиле.— Пойдемте, девочке будет очень интересно.
На следующей перемене он зашел за ними в кабинет биологии.
— Ну как Британский музей? — спросил он, сдержанно улыбаясь. И
увидел — как. Оленька подбежала к нему, схватила за рукав и молча потащила
его к большому застекленному стеллажу. Там, среди банок с заспиртованными
диковинами, среди красочных наглядных пособий, изображающих все
звериное царство, красовалось мастерски сделанное чучело зайца-русака.
Сергей растерянно смотрел на него и пытался понять: что произошло
за эти сорок пять минут.
— Заяц Петя, да? — только и нашел он что спросить. И со страхом
ощутил, как рука, тащившая его, скользнула с рукава вниз и юркнула в его
вспотевшую ладонь.
— Нет, вы посмотрите, Людмила Юрьевна,— донесся сзади
насмешливый голос,— посмотрите, как они смотрятся! Как они чудно
смотрятся вдвоем!
Ночью, когда дети и куклы давным-давно спали, Людмила
возбужденным шепотом рассказывала Сереже про этот день.
—
Ты ее своим уроком сразил! Да и меня тоже... Ты этой своей
Марине про нас рассказывал, да?
— Да почему «моей»? — пытался протестовать Сережа.— Никакая
она не моя. Так, знаешь, на судьбу жаловался, что дитя испугал и никак не
могу...
Но Людмила его перебивала:
— А она молодчина! Так ловко с моей дикаркой: «Мне говорили, что
ты нашего дядю Сережу не любишь? А наши ребятишки все аж помирают от
любви к нему. Ну ладно, мол, мы его пока в школе жить оставим». А эта
молчит себе... А я не представляла
еще мальчишкой был. Молодчина! Как ты здорово с ними, прямо другой
человек.
— Да вот именно — другой, как чурка деревянная,— снова пытался
вставить слово Сережа. Но с Людмилой сегодня что-то произошло. Она будто
хотела наговориться впрок.
— А я — вот не поверишь! — боялась к тебе ехать. К маме не хотела,
потому что выслушивать, как она меня «предупреждала»... ай, я все не то! А к
тебе — боялась! Мы ведь, с тех пор как я уехала, всего-то и виделись полтора
раза. И то давно. Как ты? что ты? Я тогда уехала — и с концами. Как на Луну.
Мама, папа, ты — все далеко. И сама же все это натворила. Что-то пыталась
строить, строить, металась как заведенная... денег нет, Олька болеет без конца,
этот... наплевал на все. Раз, знаешь, травиться собралась, дура несчастная...
Как хорошо, что у тебя все так! Будто из омута вынырнула. Не уезжай отсюда!
Здесь смотри как славно! Школа твоя, учителя...
Сережа, напрягшись, слушал сестру и был рад, что сейчас ночь и она
его не видит. К неловкости от неожиданной сестриной откровенности
примешивалось какое-то тоскливое чувство собственной вины. Где-то у черта
на куличках, думал он, в каком-то огромном дымном Челябинске его сестра —
не какая-то незнакомая несчастная женщина, а его родная сестра —
беспомощно билась как рыба об лед, пытаясь увернуться от очередного
заготовленного для нее пинка, а он, ее брат, «этакий здоровенный мужчина»,
топал себе по жизни оловянным солдатиком — и только усы развевались по
ветру.
— Да ладно, Люд, не бери в голову,— пытался успокоить он сестру и
только морщился от этих непроизвольно вылетавших идиотских словечек.
Они долго проговорили в ту ночь.
Девочка оттаивала на глазах. Она уже дежурила за калиткой, ожидая
Сережиного прихода с работы; она уже, восторженно повизгивая, вовсю
каталась на его гренадерских плечах по их необъятному двору. Они
разыгрывали уже настоящие уроки, с букварем, где Ученица в поте лица
складывала из букв немудреные слова, а Учитель строгим, серьезным голосом
объявлял отметки.
И вдруг Сергей чуть все не испортил.
В начале октября, в воскресенье, Коля-лесник вытащил наконец его на
охоту. Уток, по словам Коли, в этом году была прорва: и ружья не надо, ходи с