Добрый мир

Просекин Александр Ильич

закрытыми глазами да дубиной размахивай. Весь субботний вечер Сережа

готовил боеприпасы и, не жалея красок, расписывал Оленьке, какой ее завтра

ожидает чудесный суп.

Он не обманул племянницу. Суп действительно мог получиться

чудесным. В воскресенье к обеду он принес домой первоклассную добычу,

четырех жирных, одна к одной, свиязей. Он вошел в дом и, равнодушно

бросив у порога уток, стал неторопливо раздеваться. — Суп приехал,—

подмигнув

и едва сдерживая расползающуюся до ушей улыбку, сообщил он.

Людмила опасливо, по две штуки в руку, взяла уток и перенесла их на

стол.

— Целых четыре! — удивилась она.— Когда это ты успел!

— Да вот такие мы парнишечки бедовые! — рассмеялся довольный

Сережа.

Оленька с ногами забралась на табуретку и во все глаза смотрела на

бело-серые тушки —

Это кто? — потрогав пальцем одну и: уток,

спросила она.

— Это уточки для вкусного супа,— объяснил Сережа племяннице.—

Потрогай, не бойся.

Оленька подтащила к себе одну. По клеенке вслед за головой утки

потянулся тонкий еле крови. Наверное, это был подранок. Один из выстрелов

был не особенно удачным; Сережа долго гонялся за подранком, и пришлось

добить его о приклад.

—

Это къовь, да? — Оленька совсем не выговаривала букву «р».

— Да. Там, наверное, дробинка попала. Сережа мыл руки. Он

встревоженно обернуло

— А где они были? — опять спросила племянница.

—

На охоте. На озере таком сидели.— Сережа потихоньку моргнул

Людмиле и качнул головой в сторону двери, давая понять, чтобы она унесла

уток в сени.

Оленька приподняла свою утку за крыло и перевернула ее на спину.

На белом оперении груди тоже была кровь.

—

Они плавали, да?..

Людмила торопливо собрала уток и молча их унесла. Оленька

продолжала спрашивать:

— А они как на кайтинке в школе плавали?

Сережа вспомнил, что в кабинете биологии на одной из стен висело

цветное наглядное пособие — утки-казарки.

— Угу,— осторожно сказал он.

— А ты их из ужья убил?

— Было дело. Пих-пах, ой-ой-ой, помирает зайчик мой...

— А зачем?

— Ну как! Я же вкусный суп вчера обещал?—Сережа лихорадочно

искал отвлекающий маневр.

— А нам надо их в супе скушать, да?

— Ну да! Они же вкусные!

Оленька помолчала. И потом голосом, в котором слышался уже

подступающий плач, объявила:

—

А я не буду их кушать!

—

Ну и зря,— по инерции сказал Сережа.

Оленька соскочила с табуретки и побежала в комнату. И уже оттуда,

сквозь истеричные всхлипывания с иканьем, так знакомым Сергею по первой

встрече,

он услышал:

— Ты их убил, у них къовь, я не буду тебя больше любить!. ить!

Пьяница несчастный! На лице Людмилы появилось то же самое выражение,

что и тогда, в машине, та же сложная гамма беспомощности, укоризны,

виноватости.

Сережа торопливо нашарил в кармане фуфайки папиросы и выскочил

на крыльцо.

Что-то нужно было сделать прямо сейчас, немедленно. Невыносимо

было подумать о том, что те, первые дни вернутся снова. Сделать немедленно!

Что?!

Плач был слышен и на крыльце. Сергей в три затяжки высосал

папиросу, с силой, обжигая палец, вмял ее в жестяную банку и побежал в

комнату.

— Слушай, Ольчик, я придумал! Слышишь, я придумал! Я сейчас

возьму этих уточек и отнесу тете Марине в школу. У нее там всякие лекарства

есть и разные книжки про то, как лечить зверей, ты меня слышишь? Тетя

Марина уточкам, где надо, лекарствами помажет и отнесет опять на озеро. И

пусть себе плавают! Я сейчас...

Сережа схватил уток и, забыв даже одеться, быстро зашагал к школе.

Оглянувшись на дом,— не видно ли его из окон — он свернул в первый же

проулок и пошел к реке. Там на песке, приведя в порядок растрепанные

чувства, он вырыл щепкой ямку и, оглянувшись по сторонам, опустил в эту

ямку свою злосчастную

добычу.

Потом он неторопливо дошел до дома Марины Семеновны и за

стаканом крепкого чая рассказал ей о своих невеселых делах.

— Детей обманывать некрасиво,— сказала Марина Семеновна.— Но

если уж некуда деваться... черт с вами, пусть я буду ведьмой, валите все на

меня.

На том и договорились.

Оленька ждала его у калитки. Он еще издали заметил ее сиреневый

капюшончик и ускорил шаг.

— Отнес! — бодрым голосом сказал он, чувствуя на своем лице

глупейшую улыбку.

— Они уже плавают?

— Да нет пока. По горнице ходят. Гуськом.

— Как по гоынице?

— Ну, по комнате, значит. Скоро поплывут.

—

Пойдем, посмотъим, как поплывут!

Сережа расслабил мышцы лица, с усилием

избавившись от своей неестественной маски, и устало сказал:

— Нельзя нам туда. Ведь в больницу никого

не пускают, когда лечат. Пойдем домой.

Весь вечер Оля хвостиком ходила за ним и выспрашивала про быт и

нравы водоплавающей дичи.

А ночью подвела итоги.

Сережа вернулся с крыльца после венчающей день папироски,

выключил свет и лег. И услышал из комнаты: «Пусти, я сейчас пьиду. Я к дяде