Добрый мир
Шрифт:
В среду, по дороге в школу, Борька намотал себе на шею припасенный
заранее бинт и перед уроками сообщил Гошке Коню, что на секцию сегодня
он опять не пойдет: ангина.
— Ну ты деловой! — удивился Гошка.— А чего тогда в школу
приперся?
— Лежать неохота,— уклончиво ответил Борька.
— Дак ты что, в соревнованиях участвовать не будешь? — Гошка
подозрительно как-то посмотрел на Борьку.
Тот пожал плечами:
— Не знаю. Вот горло пройдет...
—
чертовы, ни характеру, ни воли. Сегодня хотел меня с тобой поставить,
больше-то, говорит, надеяться не на кого, на «Сибкабеле» командеха будь
здоров!.. Борька потрогал горло и молча пошел к своей парте.
В шесть, побросав в сумку кеды, трусы и майку, он поехал в сторону
спортзалов «Ермак»; библиотека находилась дальше «Ермака» на три
остановки.
В читальном зале все было как позавчера: тишина, теплый матовый
свет и девчонки за столами. Только сегодня их было целых четыре.
Библиотекарша его узнала и без лишних вопросов вынесла из
хранилища книгу Беляева. Кроме «Продавца воздуха» там были еще
«Человек-амфибия» и «Голова профессора Доуэ-ля». Не прочитать их было
бы непростительно. О том, чем кончатся его похождения, Борька не думал, и
было ли это с его стороны беспечностью или даже малодушием, сказать
трудно: если уж «чужая душа — потемки», то душа тихушника — вообще
непроходимый мрак.
Новый поход его в библиотеку состоялся в пятницу. Потом, на
следующей неделе,— в понедельник, среду и снова в пятницу, как обычно, с
восемнадцати до двадцати часов. А в последнюю пятницу даже с семнадцати
тридцати. За Беляевым последовали «Том Сойер», «Гекльберри Финн»,
«Балтийское небо». Системы никакой не было. Борька обнаглел настолько, что
последний набег совершил даже в воскресенье: пошел будто бы гулять...
Библиотекарша прониклась таким уважением к своему новому читателю, что
«Двух капитанов» даже выдала ему на дом — книжка все же была очень
толстой. Книги, которые Борька с матерью купили в магазине,— они таки
оставили
в нем запланированные пять рублей — читала сама Екатерина
Павловна; Борьке было пока не до них.
О том, что за все в этой жизни надо платить, Борька еще не знал и шел
навстречу своей судьбе с наивной убежденностью не ведающего греха
человека: «А чем я виноват? Так уж пошло, я ни при чем...»
Шестнадцатого февраля, в понедельник, Борька, как всегда, в начале
девятого пришел домой. Разделся, сходил в свою комнату, разобрал сумку и
направился в кухню ужинать.
В кухне
— Котлеты...— Борька потянул носом воз
дух.— С гречневой кашей.— Он выжидательно
посмотрел на мать: правильно угадал?
Екатерина Павловна, не глядя на него, встала из-за стола.
— Иди руки помой, сейчас разогрею.
— Ну, как дела, Борис? — спросил Иван Борисович, и Борьке
показалось, что отец сегодня в настроении, в голосе его не было обычной
усталой раздражительности.
— Ниче, нормально.— Он неуверенно потоптался возле плиты и
повернулся к двери, чтобы идти в ванную.
— Погоди,— остановил его отец.— Что значит «нормально»? Где
был?
— Занимался...— Борька остановился вполоборота к кухонной двери.
Матери в кухне уже не было, она зачем-то ушла в комнату.
— Чем занимался? — не повышая голоса,
спросил отец.
— Да так, вообще... Прямой левой отрабатывали, потом это... бой с
тенью...
— Ну и как?
— Как... Ниче, нормально.
Отец громко высморкался. Борька мельком взглянул на него и
окаменел. Ему показалось, что отец плачет.
— Сегодня тренер звонил мне на работу,—
будто чужим голосом сказал Иван Борисович.
Борька молчал.
–
— Я говорю: сегодня твой тренер звонил
мне на работу!!
За этот вечер Борька не проронил больше ни слова. Ни когда отец
кричал, ни когда бил.
— Слиз-зняк паршивый,— процедил сквозь
зубы Иван Борисович. И в самом деле смахнул слезу.— Где был?!
Он резким движением выдернул из брюк ремень.
—
Где ты был, я тебя спрашиваю?!
Раньше, случалось, слетал Борьке подзатыльник. Бывало это редко, и
он не был в обиде. Один раз — когда ему строго-настрого наказали стоять
возле кассы в «Детском мире», а он ушел; было ему тогда лет пять-шесть.
Потом в третьем или четвертом классе, когда, не в силах бороться с
любопытством, он попробовал на вкус папироску «Любительскую», у себя в
ванной — это надо же было додуматься! Но его никогда еще не били ремнем.
Большая Порка проходила по классическим, освященным веками
образцам. Иван Борисович, не владея больше собой, подскочил к сыну,
схватил его за шею и пригнул к своим
коленям. Тонко свистнул узкий ремень, и Борькину левую ягодицу
ожгло почти нестерпимой болью. Потом правую, потом спину...
— Подлец! — хрипел Иван Борисович.—
Мерзкий щенок... Подлый врун... Предатель,
предатель, предатель, пр-редатель!