Добронега
Шрифт:
И очень много нищих. В Сигтуне нищих было ровно десять душ, всех их знали поименно, иногда подкармливали, или отмахивались от них, а они не обижались. В Риме нищих было больше, но не намного (хотя возможно Хелье, которому к моменту паломничества в Рим было девять лет, просто их не замечал). Здесь, в Киеве, нищих было огромное количество. И все просят денег, некоторые агрессивно. Денег у Хелье было — полугривна, которую он взял у Дира на непредвиденные мелкие расходы и обещал вернуть несмотря на дировы протесты. Выданное Олофом лежало на дне Балтики, и с тех пор Хелье одевался, ночевал, и столовался за чужой счет. А ведь
Внутри каменной церквы было просторно и по-византийски пестро. Всюду поблескивало золото, а лавицы отсутствовали. Да, вспомнил Хелье, в византийских церквах стоят, либо на ногах, либо на коленях. Иногда ложатся, как язычники или конунг Давид, пузом на пол. Сняв шапку, он подошел к алтарю, встал на колени, и прочел, прикрыв глаза, молитву из Нагорной Проповеди.
С детьми легче контактировать, чем со взрослыми, если умеешь.
Какой-то дядька со свердом, не очень старый еще, вперся прямо к алтарю, и только перед алтарем снял шапку. Илларион, повидавший уже местного священника Анастаса и передавший ему поручение Ипполита, вышел из угла и произнес сурово:
— Шапку надо при входе снимать.
Дядька обернулся.
— Не тебе меня учить, — сказал он. — Пойди сперва сопли высморкай.
— Если я тебя не научу, — ответствовал Илларион, — то кто тебя научит? Молодые жеребцы ни к чему почитания не имеют, слова им не скажи, не то, что в раннюю темпору. Пороть вас, олухов, некому.
Тут, по-видимому, дядька, подумав, решил прикинуться добрым.
— Тебя как зовут? — спросил он.
— Илларион.
— А меня Хелье.
— Хе-йе?
— Нет, Хелье.
— Ага, — сказал Илларион, решив отойти от этой темы.
— Повтори, — настаивал тщеславный дядька.
— Что повторить?
— Как меня зовут.
— Не могу, — Илларион переступил с ноги на ногу. — Забыл.
— Хелье.
— Хе-ли-е.
— Нет. Хелье.
— Хелье.
— Еще раз.
— Хелье.
— Молодец. Слушай, Илларион, я недавно только приехал в Киев, никого здесь не знаю, друзей у меня тут нет. А мне бы князя повидать. Как бы это сделать?
— Я его недавно повидал, — сообщил Илларион, упираясь заинтересованным взглядом в рукоять необыкновенно красивого дядькиного сверда. — Ничего интересного.
— Ну да? А как ты его повидал? Ты его знаешь?
Илларион не ответил. Сверд захватил все его внимание. Очень хотелось потрогать, но дядька, наверное, рассердится.
— Ты, Илларион, не молчи. Ты мне скажи, каким образом князя повидал.
— Меня Александр к нему водил.
Глаза дядьки по имени Хелье переместились
— Александр? — спросил дядька. — А кто он такой?
— Это сын Ипполита.
— А кто такой Ипполит?
Ну это уже совсем свинство. Илларион промолчал.
— Эй, — сказал дядька строго. — Кто такой Ипполит?
Стало ужасно обидно, и Илларион заплакал. А дядька по имени Хелье, по всей видимости, пожалел, что издевается над беззащитным и стал суетиться.
— Слушай, Илларион… Ты, эта… перестань сейчас же реветь, это никуда не годится. Такой большой солидный мужчина, а ревет, как девочка. Небольшая и несолидная. Остепенись, Илларион. Чего ты ревешь?
— Все меня, сиротинушку горькую, обижают, — сообщил Илларион.
— Я тебя не обижаю.
— Обижаешь.
— Чем? Чем я тебя обижаю?
— Кричишь на меня.
— Это я от волнения. И вовсе не на тебя.
Он и вправду не хотел меня обидеть, подумал Илларион. Но все равно обидно. Нет хороших взрослых на свете подлунном.
— Все знают, кто такой Ипполит, — пожаловался он. — А ты вон дразнишься.
— Но я действительно не знаю. Я же тебе сказал, я не местный. Я из дальних стран прибывший.
— Таких дальних стран, чтобы не знать Ипполита, не бывает. Его все знают.
— Даже фараоны египетские?
Ипполит не понял, кто такие египетские фараоны, и промолчал.
— Так все-таки, кто такой Ипполит?
— Священник. Я у него обучаюсь премудростям наук.
— А сын его каков собой?
Илларион молчал.
— Как выглядит? — настаивал Хелье. — Большой, маленький, худой, толстый?
— Старый. — Подумав, Илларион добавил: — Костлявый. И веселый. Хороший. А Ипполит плохой.
Александр, водящий детей на экскурсию в детинец — это просто удача. Везение. Провидение. Неужто это мою молитву услышал Бог? Интересно, в глазах Бога Матильда — чья жена, моя, или Александра? А как Он относится к моей роли… э… свахи? Сваха я или уличный сводник? Или хуже, женокрад?
— А у Александра есть жена?
— Есть.
Сердце Хелье застучало сильнее.
— Красивая?
— Не очень.
— Добрая?
— Не знаю.
— Умная?
— Нет. Она по-славянски не говорит. По-гречески тоже. Лопочет непонятно, и потом меня по голове треплет.
— А как лопочет?
Не может быть, думал Хелье. Не может быть все так просто.
— Ну так. Как. Доата верис уитлил чайлдин дид. Вроде так.
Хелье прикинул, что может означать фраза, и вдруг понял. Thou art a very sweet little child indeed. Действительно, Матильда никогда не умела ладить с детьми, очень их стеснялась, и пыталась с ними общаться с помощью снисходительных, глупых, ничего не означающих фраз.
Вот, в общем, и все — можно идти забирать невесту.
А также можно повременить. Поскольку сперва следует все-таки поговорить с князем, чтобы совесть была чиста. Потом вернуться в дом Авраама и одолжить у Дира некую сумму денег. И только после этого забирать Матильду и ехать с нею — куда? Ну, допустим, в Константинополь. Город старый и развратный, но есть у него одно значительное преимущество перед Киевом, а именно — среди множества константинопольских греков по имени Александр нет ни одного знакомого.