Добронега

Романовский Владимир Вячеславович

— Ну, ежели ты Одиссей, то кто же тогда этот твой грек? — спросил он. — Нимфа Калипсо? Или все-таки Пенелопа? Или же, чего доброго, Афина Паллада с алебардой?

Что это я такое плету, подумал он. Что за саркастический тон.

Он сделал шаг вперед. Матильда побледнела. Хелье остановился.

Она не то, чтобы разительно изменилась, а как-то округлела и огрубела щеками. На левой скуле красовался пурпурный прыщ немалых размеров. Наивный испуг в глазах. Веснушки не умиляли. Шея не показалась лебединой. Рыжие волосы выглядели жестковатыми. Подбородок чересчур выдавался вперед. Евлампия, по которой он тосковал, боясь

самому себе в этом признаться, Евлампия, погибшая по его вине, ничего от него не ждала и не требовала. А у этой вот женщины, ни разу за все время, что они знали друг друга не позволившей себя поцеловать, и только что отшатнувшейся от него, готовой закричать, всегда были какие-то скрытые помыслы, показавшиеся ему теперь глупыми, никчемными, и безобразно корыстными, какие-то примитивные пошлые секреты, недомолвки, мешающие общению, какие-то мелочные амбиции. Передвинувшись на диване, Матильда не успела, или не подумала, оправить платье соответствующим образом, и среди тяжелых складок показался обтянутый тканью круглый вздувшийся живот. Хелье выпрямился и отступил на шаг.

Стало быть, пока он болтался в Лапландской Луже, вцепившись в обломок мачты, пока пытался передавать поручения в Новгороде, убегал, дрался, и так далее — она тут со своим греком времени не теряла. И теперь, стало быть, беременна. Приезжай, Хелье, в Киев, увози меня, Хелье любимый, будем мы с тобой жить в хижине над фьордом.

— Зачем же было мне все это писать? — спросил он тихо. — Чтобы я за тобой приехал?

— Напугал…

— Зачем было писать?

— А я разве такое писала?

Хелье склонил голову на плечо, как от удара наотмашь. С этой хорлой, подумал он, я намеревался провести всю свою жизнь.

Он присел по-детски на корточки и обхватил голову руками. Она не удивилась — он и раньше так делал, когда ему надо было крепко подумать. Она поняла, что опасности нет.

— Понимаешь, Хелье, — услышал он ее голос. — Нам с тобою было очень хорошо когда-то, когда мы были детьми. Мы вместе бегали по лугам…

Он не очень слушал. Ему неинтересно было знать, что она думает о совместном беге по лугам. Он ее потерял. Прежней Матильды, неприступной, величественной, загадочной больше не было — была Матильда простая и понятная, провинциальная, самодовольная. Глупая. Матильда без тайны. Возможно, Киев и вот этот вот дом послужили причиной прозрения. В Сигтуне контрастов меньше. А может, недавние события избавили Хелье от излишней кругозорной розовости. Так или иначе, Хелье смотрел на женщину, которую любил, совсем по-другому. Интересно — дом не казался ему больше ослепительным. Женщина была частью этого дома.

— …другие совсем люди, и живут они по-другому, и думают о другом, не так, как когда-то думали мы с тобой и те, что вокруг…

Какой неприятный дом, какая глупая языческая роскошь, какие все дураки, думал Хелье. Надо срочно уходить отсюда. А то вернется ее Менелай… и придется с ним драться… а мне совершенно не хочется драться за эту… которая по лугам с совсем другими людьми…

— … лучше обратно в Сигтуну. Тебе там хорошо, ты привык. Ничего плохого в этом нет, Сигтуна не хуже Киева, просто она другая. Там простые, добрые люди, незамысловатые, и у них простые цели. Они любят собираться вместе и петь у себя дома наивные песнопения…

Что она морозит, какие песнопения, подумал Хелье. Почему так нескладно? Просто повторяет слова

грека, как выученный урок. Почему именно грека? Ну а чьи же? Сама она прожила в Сигтуне восемь лет. Собираются вместе — в крогах, которые для этой цели как раз и преднозначены. Для песнопений есть песняры. И вовсе это не песнопения (глупое киевское слово), а саги. И песенки еще, но это другое совсем.

Он резко выпрямился. Матильда сделала испуганное движение, и Хелье засмеялся. Он не чувствовал ни злобы, ни отчаянья, только раздражение. И досаду.

Он круто повернулся и шагнул обратно к арке. Гипсовая статуя, изображающая рослую бабенку в непристойной позе, смотрела на него с легким презрением. Хелье выволок из ножен сверд и режущим ударом без замаха снес статуе голову. Идя к выходу, не замедляя шага, вторую статую, мраморную, он просто повалил. И пусть теперь эта хорла объясняет, как умеет, своему замысловатому греку с другими целями причины замысловатого состояния статуй. А мы, простые и незамысловатые, любящие совместные песнопения на дому, пойдем сейчас на Подол и напьемся, как восемь кудлатых печенегов. А печенеги напиваются? Надо спросить у Дира, он специалист, хорла, по поведению печенегов.

По выходе, ему показалось, что маленькая фигурка в конце улицы — Илларион. Хелье быстрым шагом пошел за фигуркой. Фигурка скрылась за поворотом. Справа по ходу обозначился толкающий тележку торговец пряностями. Возможно, он спешил на торг. Хелье остановил его и купил целую дюжину пряников. Пусть Илларион лопнет, но проводит меня к Владимиру. А то, хорла, что-то они действительно тут все замысловатые не в меру. В Сигтуне, ежели тебе нужен конунг, спроси у первого встречного, где он, конунг, обитается, тебе и покажут. Идешь и говоришь с конунгом.

Добежав до угла, Хелье замычал от досады. Илларион куда-то исчез. Ну и денек. Порученец ринулся к следующему углу. Посмотрел во все стороны. Очевидно, Илларион нырнул в какой-нибудь только ему известный лаз и кратчайшим путем последовал по своим сопливым делам. Ладно, пусть идет. К тому же, идти к Владимиру почему-то расхотелось.

Хелье потопал вниз по склону, помахивая мешком с пряниками. Дойдя до Подола, он свернул к торгу и, не доходя до него, зашел в разухабистый шумный крог.

* * *

Щеголеватый Швела, домоуправлящющий Александра и Матильды, в несколько приемов переместил то, что осталось от мраморной статуи, в подвал. Осколки глиняной головы Афродиты не представлялось возможным склеить.

— Что же делать? — спросил Швела.

— Выбросить, — сказала Матильда. — Что же еще. Придумай лучше, что мне мужу сказать. Он завтра вернется и увидит безголовую Афродиту.

— Скажи ему правду, хозяйка. Так проще.

— Правду? Хм. А если я все на тебя свалю?

— Он меня выгонит.

— Найдешь другое место.

— Места нынче редки. В хороших домах слуги все потомственные. А где похуже, там печенежек нанимают, они дешевле. Все занято.

— Ладно, — согласилась Матильда. — Придумаю что-нибудь.

Ближе к вечеру Швела отворил дверь и провел в гостиную подружек Матильды — ту самую кузину, с которой она переписывалась, именем Эржбета, и киевскую ее товарку, болярскую дочь Ирину, девушку небольшого роста, тоненькую, русоволосую, и смешливую. За гостьями вошел носильщик, волоча на плечах торбу размером с небольшой походный сундук.