Добронега

Романовский Владимир Вячеславович

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ. УБЕЖИЩЕ

Лес зарастал понемногу паутиной, солнце больше не жгло, но ласкалось, рыба в реке совсем спятила и сама кидалась в сети, птиц по ночам приходилось иногда отпугивать, чтобы не так орали, болтались яблоки на диких яблонях, а в монастырском огороде неподалеку с немалым хвоеволием копошились монахи. Обнаруживший солидную сметку в плотничьем деле, молодой сигтунец помогал монастырской братии, чинил двери и крышу, ставил перегородки, выстругивал планки — грубовато, но надежно — а гвозди всаживал одним ударом, несмотря на худобу. Примерно две трети поселения были греки, остальные славяне. С греками сигтунец изъяснялся, как мог, на латыни, со славянами зубоскалил, славяне переводили грекам, и

греки смеялись и хлопали себя по животам. Но никогда сигтунец не проводил больше двух часов в день возле монастыря, а всегда уходил в брошенный сарай в полу-арже вниз по речке. Монахи знали, что там, в сарае, переоборудованном под временное жилище, умирает женщина.

Эржбета таяла на глазах. Хелье не знал, задела ей стрела легкое или нет. Кровь удалось остановить только к концу той ночи, разорвав для этого рубаху сперва на ней, потом на себе, и, не слушая стонов и ругательств, туго перевязав рану. Лошадь он упустил, когда стоны Эржбеты стали бессознательными — он спешился, снял ее с седла, положил на траву, и лошадь куда-то отлучилась и обратно не пришла. Хелье не любил лошадей, а они его. Какая-то вражда была между ними. К рассвету Хелье, неожиданно перестав кашлять, доволок Эржбету на своей сленгкаппе до этого самого ручья, непрерывно молясь и мыча от отчаяния. Он не мог ее потерять вот так вот, запросто. Это было выше его сил. В каком-то смысле это было бы повторением Евлампии, хотя никакой любви между ним и убийцей Евлампии не было и быть не могло. У ручья он поил Эржбету, пил сам, мычал, ждал восхода солнца, дремал, сопливился, искал и не находил сверд, а когда взошло солнце, заприметил небольшое строение возле холма, в пятидесяти шагах от воды. В строении оказались груды какой-то пришедшей в негодность утвари, и он всю ее выкинул наружу. Нашелся ворох соломы, которому он обрадовался. Он дотащил Эржбету до этого вороха. Она пришла в сознание, слабо и мрачно поглядела на него, и уснула обычным, не обморочным, сном. А потом она начала бредить.

Хелье терзался угрызениями совести, клял себя за то, что, возможно, стал причиной гибели Гостемила — доброго, умного, самоотверженного. Как он мог не поехать с ним тогда, как он мог его бросить! На руках у него была раненная Эржбета — но вот сейчас она все равно умрет, и что же?! А тогда — нужно было снять ее с коня, положить у дороги на траву, и, вскочив в седло, ехать рядом с Гостемилом, и умереть рядом с ним, по старой традиции викингов — со свердом в руке. А он не поехал. Правда, был он тогда слаб, трясся от озноба, еле волок сверд и с облегчением бросил его на землю, и не смог бы помочь Гостемилу никак. Но все-таки. Просто умереть рядом с другом — тоже помощь. Гостемил тоже хорош — полетел прикрывать отступление. В открытый бой рванулся, нет, чтобы всем троим скрыться в роще, а потом в чаще, пусть бы их сперва поискали хорошенько. Нашли бы, конечно, но не вдруг, и был бы хоть какой-нибудь шанс выстоять. В лесу, ночью, численное преимущество всегда иллюзорно.

И ведь, подумать только — все это из-за меня! По собственной глупости шлялся я возле детинца — нет, чтобы сидеть тихо у Гостемила дома, рассуждать об Аристофане или Сенеке, рассматривать картинки в фолиантах, пить греческое и корсунское. Нет — поплелся, авось любимую увижу. Дурак, себялюбец. Все только о себе думаешь. Вот помрет баба — хоть иди и топись.

К концу дня, когда сидение рядом с умирающей стало невыносимым, он отлучился — на четверть часа. И познакомился с монахом. И сказал ему, что умирает женщина, вон в том сарае. При упоминании женщины монах насупился и ушел. Но вернулся на следующий день, утром, с еще двумя монахами. Игумен, выслушав, дал разрешение. Монахи приволокли какие-то травы.

В славянских травах Хелье ничего не понимал. В Скандинавии он совершенно точно представлял бы себе, какие травы нужно подбирать, в чем мочить, на чем настаивать, сколько варить. А здесь, под Киевом, единственной полезной травой, которую он знал, был подорожник. Но подорожник — это так, лечит в основном симптомы, а не саму болезнь. Хелье с

сомнением выспрашивал у монахов о действии трав, они говорили что-то не очень внятное, а зайти во временное жилище отказались. Хелье попросил у них бочонок и простынь. Во второй половине дня они принесли и то, и другое.

У Эржбеты не было сил сопротивляться. Ей хотелось закричать, чтобы он, Хелье, катился на все четыре стороны и дал ей спокойно сдохнуть, но она оказалась не в состоянии произносить длинные фразы. Сделав движение, чтобы оттолкнуть его, она почувствовала такую боль, что ей стало все равно, что с ней делают, лишь бы боль уменьшилась. Хелье мыл ее каждый день, осторожно, морщась, когда слабо морщилась она, сжимая зубы, когда она стонала. Все-таки она была рыжеватая, и длинное ее тело покрывали медно-коричневые веснушки. Прошло три дня. Эржбета чувствовала себя хуже, и даже стонать у нее не осталось сил. Хелье стирал простыню в речке два раза в день, поил Эржбету, осторожно и очень медленно приподнимая ей голову, и чувствовал, что сходит с ума. Прошло еще три дня. Положение не изменилось. Эржбета стала худая, как щепка.

Почти все это время Хелье молчал в присутствии Эржбеты, только иногда пытаясь ласковым голосом ее уговаривать, что, мол, не трусь. На седьмой день он сдался. Обмыв ее в очередной раз и передвинув осторожно на чистую простыню, он сел рядом, обхватил колени руками, и забурчал себе под нос какую-то старую сагу, примитивную и в музыкальном, и в версификационном смысле, сигтунскую подделку под норвежский оригинал, не менее примитивный, чем подделка. Подделка была даже чем-то лучше оригинала — в ней наличествовало славянское влияние, напевность с характерным легким проходом по квинтам. Эржбета не издала ни звука — она давно перестала говорить и стонать, целую вечность молчала, и только дышала жарко, коротко, иногда с хрипом, но Хелье почувствовал что-то и посмотрел на нее. Странно. На мертвенно бледном лице с впавшими щеками, с огромными влажными красными глазами, играла слабая, но все же улыбка. И тогда Хелье тоже улыбнулся — и сообразил, что первый раз за всю эту мучительную неделю улыбается спокойно, а не натужно. Улыбается не скалясь. Он тут же улыбнулся еще раз, по-другому, глуповато, и взъерошил себе волосы сбоку и на затылке. Повинуясь мгновенному порыву, он положил руку Эржбете на спутанные волосы, наклонился, и, едва касаясь, поцеловал ее в щеку возле глаза. Щека была горячая.

Лучше Эржбете на следующий день не стало. Хуже тоже не стало. Уходя к монастырю, Хелье погладил ее по горячему плечу.

Несколько монахов удили на берегу рыбу. Все они знали Хелье и сообщили ему, что один славянский монах отправляется нынче же в Киев за всякой нужной в монашеском существовании всячиной — не желает ли сигтунский умелец, чтобы ему что-нибудь из Киева привезли? Нет, умелец не желал. Он только подумал, что неплохо было бы попросить монастырского посланца зайти к Гостемилу в дом, осведомиться что там к чему, где хозяин, не возвращался ли — и не решился. Не решился ничего узнавать.

Прошел еще день, и ездивший в Киев монах вернулся. У двери сарая деликатно постучались и тут же отбежали в сторону. Хелье вышел.

— Тебя требует к себе настоятель, — сказал монах по-гречески.

— А?

— Настоятель. Настоятельно требует.

Хелье понял. Он последовал за монахом, и вдвоем они пришли в монастырь. Хелье проверил, как открываются и закрываются ворота, систему которых он собственноручно давеча улучшил. Настоятель принял его в своей самой просторной в монастыре келье.

— Брат Архип привез из Киева разное, — сказал он по-шведски с греческим акцентом и замолчал.

Хелье ждал, заложив руки за спину.

— Брат Архип привез из Киева лекаря, — сказал настоятель. — Это дорого, но внимая, что ты сделал для нас много. Пусть лекарь рассматривает и лечит твою женщину.

Хелье низко поклонился настоятелю.

— Я не знаю, как это посмотрит митрополит, — продолжал настоятель. — Лучше бы там, в миру, не знали, что у нас… ты обитаешь… Но вот все. Ведь ты уедешь, если она поправится?