Дневник
Шрифт:
Габриэлла порывалась снова мне вмазать, но я её опередил, ухватил за руку и поволок в первую попавшуюся комнату, пробормотав, что нам срочно надо поговорить.
Я потребовал её помолчать и сначала меня выслушать. Кое-как собрался с мыслями, сказал, что ей и её семье угрожает опасность, что я не желаю им зла, я тут, чтобы предупредить. Это звучало совершенно беспомощно, но Габриэлла внезапно сжалилась.
Она спросила:
«Ктоони, что им от нас надо?»
Оказывается, Габриэлла и попросила маму её забрать из-за
Габриэлла, видимо, была не на шутку напугана, иэтоначалось, пока она говорила.
В окнах задребезжали стёкла, а с книжной полки попадали уродливые фарфоровые фигурки. Так проявляется неконтролируемая магия… У меня это случилось так рано, что я уже и не помню.
«Успокойся! — потребовал я, — возьми себя в руки. Сейчас же!»
«Но…»
«Это делаешь ты».
Габриэлла затрясла головой. Она отказывалась поверить, но, наверное, глубоко внутри чувствовала, что я говорю правду. У неё глаза повлажнели от слёз.
Если бы у нас было время, я бы нормально ей всё объяснил, помог совладать с собой. Но я уловил магию. Чужую магию, ни её, ни Габриэллы, и ни свою.
Я был уверен, что увижу Лорну, но нет. По душу горе-ведьмы явилась другая представительница Ковена. В тот момент, когда мы выскочили обратно в прихожую, она уже начинала читатьто самое заклинание. Я сшиб её с ног, не позволив закончить, и швырнул в её сторону тумбочкой, чтобы ей было труднее погнаться за нами. По-хорошему, я должен был её убить… тогда дело не приняло бы такой катастрофический оборот, но принимать решения приходилось быстро. Осмелиться на убийство — это не шутки.
Я потащил Габриэллу и её мамашу через задний двор к своей машине. Выходить через главный выход из дома было опасно — откуда мне знать, явилась ли ведьма одна или в чьей-то компании.
К счастью, мне был известен адрес банка, где работает отец Габриэллы, потому что она, как и её мать, пребывала в таком глубоком ступоре, что едва ли смогла бы внятно объяснить, как его найти. Габриэлла отмерла первой:
«Что происходит?! Кто эта женщина?» — запричитала она.
«Вы в большой опасности. Это всё, что вам нужно знать. Вы должны уехать».
«Почему…» — начала она, но встряла её мать, затараторив что-то по-испански.
Из всей её сбивчивой речи, явно мне не предназначенной, я разобрал только «por favor», повторённое несколько раз. Но я догадался, что мать Габриэллы почему-то встала на мою сторону. Они перебросились ещё парой фраз и обе умолкли. Только у банка Габриэлла снова обратилась ко мне. Она постучала себя пальцем по кончику носа.
«У тебя…»
А, чёрт. Я даже и не заметил, что из носа снова течёт. Но тут не было выхода — если бы не телекинез, её мать уже была бы
Габриэлла ещё немного помялась рядом с машиной. Я вырвал страницу из этой тетради и быстро написал свой номер:
«Если они… если что-то случится, позвони мне. Я правда хочу помочь».
«Спасибо».
Я подождал на противоположной стороне улицы, пока они втроём выходили из здания и садились в такси. Габриэлла слабо кивнула на прощание, а её мать подошла ко мне. Она сказала, что я «похож на него». Нанего? — переспросил я.
Она, как выяснилось, когда-то работала в нашем доме, ещё при Натаниэле.
Долбанные семейные тайны!
Через полчаса позвонила Лорна. Конечно, её уже поставили в известность, и в особняке меня ждёт феерический разнос за то, что я ослушался приказа и всё сделал по-своему.
Но мне тоже есть, что ей предъявить. Мама могла сразу всё рассказать! После разговора с матерью Габриэллы недостающий фрагмент паззла занял своё место.
Лорна как-то обмолвилась, что Натаниэль ей изменял… не с матерью ли Габриэллы? Вот откуда у девчонки способности! Габриэлле пятнадцать. Она, выходит, родилась в год его смерти.
Что, если Лорна сама убила Натаниэля, когда узнала о ребёнке на стороне?
Вполне в её духе.
Ладно. Нужно ехать. Чувствую, что пришло время занять соседнее место на кладбище с отцом-не-отцом.
2009
18 февраля 2009.
Особняк всё такой же, какой и был, но его внешний облик обманчив. Я чувствую перемену, что произошла в нём. Меня не введут в заблуждение ни блеск хрустальных люстр и лакированных стенных панелей, ни благородная строгость породистой мебели и потемневших от времени картин, ни мрамор и позолота. Здесь всё пронизано печалью. Она проросла сквозь саму сущность старого дома, как опухоль.
Странно, конечно, находиться здесь после крошечной съемной квартирки на окраине Бостона. Так просторно и пусто…
Тишина въедается в мозг. Я привык к шуму машин на улице, соседской ругани и навязчивому бормотанию телевизора за стеной. В особняке же царит безмолвие. Даже прислуга, словно в заколдованном замке Чудовища, передвигается по дому бесшумно, предпочитая лишний раз не попадаться на глаза и не обнаруживать своё присутствие.
Жизнь застыла, законсервировалась, будто не было этих трех лет. Оставленный дом терпеливо дожидался моего возвращения, как и его обитатели.
И дневник.
Он по-прежнему лежал в тайнике, где был спрятал. Обросший лохматым комом пыли, он дремал, баюкая мои секреты. Я пробудил его ото сна, и он встретил меня запахами запекшейся крови, тоски и отчаяния, что впитались в страницы.
(Лучше бы его не было).
Но раз яздесь, то можно продолжить.
Там, где я провел эти несколько лет, в нём не было необходимости. Я мог забрать его в тот роковой день, но я решил, что хочу оставить его в прошлом, не волочить за собой в новую жизнь багаж сожалений и ошибок.