Дневник
Шрифт:
Прости, мам. Стыдно, конечно, в этом признаваться, но у меня, наверное, проблемы с алкоголем. Отец научил. Это всё его гены, а от наследственности никуда не денешься. Зато с Шейном у нас теперь куда больше общего. Старик мог бы мной гордиться. Я преуспел хоть в чём-то, ему понятном.
Лорна расстроилась, но кричать не стала. Потрепала меня по волосам, как всегда делает, когда пытается поддержать. Сказала, что мне стоит расслабиться. Всё будет хорошо. У неё ремиссия. Мой «избыточный драматизм» уже ни к чему.
«Избыточный драматизм», вот.
Надо это запомнить.
31
Магия того мира совсем иссякла, оставив после себя сосущую пустоту и невыносимую жажду.
Наверное, это похоже на ломку:
Я изменился — стал раздражительным (больше, чем обычно), отстранённым, потерял ко всему интерес. Мой характер никогда нельзя было назвать лёгким, но сейчас даже мне самому с собой сложно. Хочется утопиться в реке. Не знаю… Выйти из тела, из своей головы и отдохнуть от марева мыслей.
Желательно в тот мир. Снова ощутить ту невесомость, которую даёт свобода от бренной оболочки. Блаженство, доступное лишь в небытие.
Я понадеялся на терапевтический эффект от похода на остров. Джуди всегда помогала мне выпутаться из своей тьмы, облегчала симптомы, но не тут то было. Неловкая какая-то вышла встреча.
Странно, что Джуд вообще сегодня пришла. Я особенно не рассчитывал её увидеть, думал, что мелкая, скорее всего, носится по городу и выклянчивает конфеты, как и все нормальные дети. Она же ещё ребёнок? Или уже считается подростком? У неё, вроде как, недавно был день рождения. Сколько ей исполнилось — четырнадцать или пятнадцать? Спрашивать стыдно, а на точную дату на могиле я внимания как-то не обращал. В любом случае, переходный возраст не за горами. Я в то время ненавидел весь мир и особенно себя.
А что-то изменилось? Я всё такой же придурок. Прискорбно.
Джуди примчалась после того, как обошла всю округу и напопрошайничала кучу сладостей. Из её пластикового ведёрка в виде головы Джека торчали разноцветные обёртки и фантики. Она была в костюме. И, чёрт возьми, не придумала ничего лучше, чем нарядиться ведьмой. Ненавижу долбанных ведьм. Я, конечно, не сдержался и ляпнул какую-то злую глупость. Джуд сразу надулась.
«Эй-эй, — сердито сказала она, — это — часть истории нашего города. Вообще-то».
Прекрасно!
«По-твоему, я её не знаю? Историю города?»
Я её ненавижу. Эту историю. Ложь и стыд. Сплошное враньё и лицемерие на каждом шагу. Но я не мог поведать этого Джуди. Мне не хотелось становиться тем, кто разрушит её нежный мирок, где волшебство — что-то доброе и светлое, а не полная хрень, что рушит судьбы и оставляет после себя мёртвое пепелище.
Мне стало чудовищно стыдно, что я вызверился на Джуд. Она не виновата, что у меня магический абстинентный синдром, из-за которого я совсем перестал следить за базаром. Просто взял и испортил ей настроение! А костюм ей, надо признать, очень идёт, как и распущенные волосы. Я не знал, что они у неё почти до талии, ведь прежде она всегда их закалывала. Джуд — пацанка, платья не носит. Сегодня особый случай. Жаль, что я не умею говорить комплименты и вечно исторгаю из своей пасти одни гадости.
«Ох, Джудс, — я сказал не то, что собирался, — я знаю эту историю куда лучше, чем мне хотелось бы.
Ну, давай, расскажи ей про Иеремию Мерсера, который погубил кучу невинных и грохнул собственную жену.
Джуди же ещё недостаточно расстроена!
«Да?» — заинтересовалась она. У неё загорелись глаза. Она взволнованно поправила сползшую на лоб остроконечную шляпу.
«Да. В качестве обвинителей».
Я — просто какой-то сказочный идиот.
Но извиняться уже было поздно, а сказанные слова, увы, обратно в глотку не затолкаешь. Потому я поторопился перевести тему, и, совершив над собой титаническое усилие, всё-таки криво, но похвалил костюм Джуди:
«Не слишком ли ты легко оделась для конца октября? Не бери в голову, мелкая. Хороший костюм, тебе очень идет. Просто я не люблю ведьм. Без обид».
Бедный ребёнок. Не удивлюсь, если после этого Джуди перестанет сюда приходить! Она прибежала такая счастливая, вдохновлённая и гордая своим нарядом и дурацкими сладостями, а я всё испортил.
Я попытался загладить вину и отдал ей книжку, что была у меня с собой. Только потом спохватился, что кое-что почеркал там карандашом, но вряд ли Джуд углядит какой-то скрытый подтекст. Стихи и стихи. Пусть у неё останется сувенир из другого мира, если после моей выходки она расхочет здесь появляться.
«Из той страны, где вечно сны, где чар высоких постоянство,
Вне Времени и вне Пространства».
Джуди так вцепилась в книгу, будто испугалась, что я передумаю и заберу её обратно. Она невнятно пробормотала какие-то слова благодарности, но вдруг спросила, когда я уже собирался уйти:
«Вы поэтому не отмечаете Хэллоуин?»
«Почему?»
«Из-за… истории семьи, да?»
«Не отмечаем?».
Я чуть не выдал себя этим вопросом. Джуди серьёзно кивнула. Она сказала, что ей всегда казалось странным, что в эту ночь в нашем доме темно и не раздают угощения. Я заверил, что да — всё дело в истории. Не мог же я признаться, что понятия не имею, в чём на самом деле причина? В её мире.
Лорна обожает Самайн. Если она не едет в Луизиану, то просит кухарку испечь яблочный хлеб и закупает сладости в промышленных масштабах, чтобы щедро осыпать ими любого ребёнка, что явится к нам на порог. Мама не обряжается в костюм, но по такому случаю навешивает на себя столько фамильных драгоценностей, что позавидовала бы рождественская ель.
Лорна втоммире тоже больна?
Жаль, что я не могу спросить у Джуди прямо. Это немного обелило бы мою совесть, сняло бы с меня хоть часть вины.
Что, если Лорне просто суждено было заболеть?
Во всех измерениях, при любом стечении обстоятельств.
Я так и не придумал, как аккуратно сформулировать вопрос. Джуди дошла со мной до переправы, любовно прижимая томик стихов к груди. Вместо того, чтобы заговорить о другойЛорне я поинтересовался делами «мамы Сэнди». Джуд отчиталась, что с ней всё в порядке. Они, по сложившейся у них традиции, собираются смотреть фильмы ужасов и есть пиццу всю ночь напролёт.