Дикие сердца
Шрифт:
Сообщение было простым: — Мышиный олень никогда не сдается.
Я ничего не слышу в ответ.
Я часами сижу за компьютером, изучая карты России, прокладывая маршруты во всех направлениях, которые привели бы меня в маленький городок, находящийся в двух часах полета плюс в часе езды от Москвы.
Их сотни.
Даже если бы я каким-то образом добралась до России, я могла бы потратить годы, пытаясь найти маленькую хижину в лесу. Страна огромная.
Если бы я только могла вспомнить слово, которое сказал Мал, когда я впервые проснулся
Я могла бы начать с Москвы, поискать высокое стеклянное здание, в котором находилась квартира Мала, но сомневаюсь, что узнала бы его. Я видела его только один раз, посреди ночи. И Москва тоже огромная. Я не водила машину, поэтому не знаю, какое здание находится рядом. И я не могла никого спросить, потому что не говорю на этом языке.
И любой, кто поможет мне добраться туда, будет рисковать своей жизнью.
Мне каждую ночь снятся кошмары. Я не могу проснуться от них. Или, может быть, я не хочу просыпаться, потому что они такие яркие и включают Мала.
Это всегда одно и то же. Его лицо, удаляющееся в окне фургона, когда Паук уносил меня от него. Его страдальческое выражение.
Его красивые, затравленные глаза.
Я прохожу почти все пять стадий горя, за исключением того, что никогда не прихожу к принятию. Я просто начинаю все сначала с отрицания, провожу много времени в гневе, затем торгуюсь и, наконец, впадаю в депрессию, в которой барахтаюсь до тех пор, пока снова не разозлюсь.
Меня от этого тошнит. Буквально тошнит.
По крайней мере, раз в день меня тошнит.
Паук исчезает. Деклан туманно намекает на то, что ему нужен выходной, и я не спрашиваю подробностей.
Опять ничего.
Проходит еще неделя. И еще одна. Июнь сменяется июлем. Слоан спрашивает, не хочу ли я вернуться в Сан-Франциско, потому что они оплатили аренду моей квартиры, пока меня не было, но я отвечаю "нет". Сейчас это не мой дом.
Мой дом — это хижина в лесу с мужчиной, который предпочел бы видеть меня в объятиях своего врага, чем держать с собой, если бы это означало, что я буду в безопасности.
Боже, как я ненавижу его за это.
Рыцарство — это чушь собачья.
Затем Судьба решает подбросить мне кривой мяч.
—Ты дерьмово выглядишь.
— Спасибо за это, — говорю я сухо. – Твоя поддержка всегда так полезна.
— Нет, я серьезно, — говорит Слоун, наблюдая за мной через кухонный стол. —Ты выглядишь нездоровой, Смоллс. У тебя нехороший цвет лица. Тебя постоянно тошнит. И я думаю, что ты похудела с тех пор, как приехала сюда.
Я ковыряю вилкой блинчики на тарелке передо мной. Приторно-сладкий
Проявляя большую терпимость, она воздерживается от того, чтобы ударить меня. — Это не опухоль.
—Тогда это болезнь Лайма. Жуки всегда находили меня вкусной.
—Ты можешь быть серьезным хоть секунду? Я действительно беспокоюсь за тебя.
Когда я поднимаю взгляд, то обнаруживаю, что она наблюдает за мной с беспокойством в глазах. Вздыхая, я говорю: — Я в порядке. Клянусь мизинцем. Это просто ... ты знаешь. Я делаю неопределенный жест, чтобы охватить общую хуйню моей жизни. —Ситуация.
Когда она морщится, я говорю небрежно: — Я не беременна, если это то, о чем ты думаешь.
—Откуда ты знаешь?
—Я вколола противозачаточный укол.
Только когда она прищуривается, глядя на меня, мое сердце замирает.
Подождите. Как давно у меня была я это сделала?
Проглатывая кислый привкус желчи, подступающий к горлу, я начинаю лихорадочно подсчитывать даты в уме.
Я была с Малом три месяца. Прошло три недели с тех пор, как я вернулась.
За сколько до того, как я поехал в Россию, я сделала его?
Мой мозг, который в последнее время был мне совершенно бесполезен, бодро выдает точный ответ: за шесть недель.
Это было за неделю до Дня Святого Валентина, а значит, укол должен был действовать примерно до начала или середины мая.
Я была с Малом до середины июня.
Сейчас вторая неделя июля.
И у меня еще не было месячных.
О, черт.
Слоун резко спрашивает: — Райли?
—Ага. Избегая ее взгляда, я смотрю на свои блинчики так, словно в сиропе находятся выигрышные номера лотереи. О, черт, о, черт, о, черт.
—Значит, ты подстраховалась?
—Ага. Мне пора на очередной укол, но, учитывая, что я не буду заниматься сексом ни с кем, кроме себя, всю оставшуюся жизнь, я могу не беспокоиться.
Дерьмовая писулька. Долбоеб Камбаббл!
Она выдыхает. — В любом случае, мы должны отвезти тебя к врачу на обследование. Это ненормально.
—Я в порядке. Все нормально. Это просто депрессия, вот и все.
После минутного молчания она встает, обходит стол и обнимает меня.
— Все будет хорошо, — шепчет она. —Не забывай, что я люблю тебя.
Эта сука пытается меня убить. Она никогда раньше не говорила мне, что любит меня. Насколько я помню, ни разу за всю нашу жизнь.
Мой голос срывается, когда я повторяю это.
Затем меня накрывает горячая волна тошноты. Я бегу к кухонной раковине, и меня рвет.
Тяжело дыша, со слезящимися глазами, склонившись над раковиной и уставившись на содержимое своего желудка, я задаюсь вопросом, как, черт возьми, я собираюсь пронести тест на беременность в это безопасное место.