Девятый Замок

Альварсон Хаген

И вот тут зашёл Фрор. Увидел это чудо с юдом. И лицо у него окаменело. Глаза — стекло. И за тем стеклом — море. Чтобы у меня руки отсохли, если лгу. Он молчал, Фрор сын Фаина, он страшно молчал! В полной тишине — никто не шёлохнулся — он подошёл прямо ко мне, заглянул в глаза, потом — на рукоять, оплетённую змеями, и тут его прорвало. Как гейзер. Выкрикнул какой-то клич и бросился на меня с кулаками… Клянусь бородой, я немало странствовал, и всякое случалось со мною в пути — но лишь его молчание и его крик вызывают у меня ужас. Я так и не понял по сей день, что было тогда страшнее — его молчание или его боевой клич…

Эльри встал и отвесил Тидреку низкий поклон, едва не опалив

себе лицо.

— За что? — ювелир удивленно поднял кустистые брови.

— За правду. Я верю тебе, Тидрек сын Хильда.

— Не понял.

— И не надо. Просто знай — теперь я твой побратим, если ты не гнушаешься такой роднёй. И теперь я загрызу любого твоего врага.

— Хо-хо, — хмыкнул Тидрек. — Буду иметь в виду.

Они замолчали, глядя в огонь и ночь. И глубже.

— Были и ещё с ним оказии, со славным сыном Фаина, — говорил Тидрек, комкая свою тирольку. — Я-то не особо и подмечал. Однажды встретил его в каком-то переходе, у нас, в Круглой горе. Вернее, встретил — не то слово. Нашёл. Он бежал. Бежал и кричал. Споткнулся пару раз… Я побежал за ним — мало ли… Фрор свернул за угол, забился в какой-то закуток, полный мусора, и рухнул в отбросы. Он орал, дёргался, точно в "паучьей пляске", потом успокоился. Стал лицом к стене, опустился на колени, уткнулся лбом в камень. Тихо и твердо произнес: "Гад чешуекрылый, червь огненный, погибель народов… Когда же ты придёшь за мной? Когда же ты отпустишь меня?" Я присел рядом с ним, взглянул в его лицо. Глаза — сухие и грустные, как листья осенью, дыхание — ровное, без тени перегара, а само лицо — белое, как снег, и такое же холодное. Он вдруг стал очень спокойным, покорным, будто сам себя продал в рабство за долги…

— Скажи мне вот что: он был трезвый, когда ты его нашёл?

— Стекло. Я тогда подумал, что, верно, была у него в сердце заноза. Такая, что не дает покоя ни днём, ни ночью. И он прятался от застарелой боли во хмелю.

— Очень может быть, — задумчиво протянул Эльри. — Был у нас случай. Однажды сварфы объявили поход в Рудклодахейм, и мы сочли, что не худо было бы и нам приобщиться. Я тогда раз получил по голове булавой, и потерял сознание. Когда очнулся, вокруг — шум, грохот, крики… Верно, подумал я, наш обоз взяли, и теперь не успокоятся, пока всех не перережут. Едва нашарил впотьмах топор. Лучше прийти к Предкам как человек оружия, чем как овца, которую ткнули во сне ножом. Тут подбегает ко мне один, и я думаю: всё! К чему дорожить жизнью, хоть одного, да заберу с собой! А он мне под нос чарку суёт. С вином. Это, заметь, в походе — вино. Которое только старшие по особым случаям пьют. Оказалось — это свои так расшумелись. Устроили пирушку. Что, мол, такое, спрашиваю. Да вот, говорят, твой побратим Фрор Фаинсон сподобился убить дракона. Потом мне поведали эту историю. Правда, то был не совсем дракон, так, скорее болотный ящер, червь смрадный, но и такое чудище в одиночку убить — поверь, не каждый возьмётся. Так что истинно велика была удача моего побратима. Фрор отрубил змею голову, хвастался, радовался, сиял, как новенький гульден. Однако то был фальшивый гульден, как я теперь понимаю. Тогда я гадал: померещился ли мне холодный змеиный блеск в его глазах или нет? Видимо, нет… Он с тех пор сильно изменился.

— Фальшивый гульден, — кивнул Тидрек. — То мне знакомо. Мог этот червь смердящий перед смертью его проклясть? Драконы сведущи в колдовстве! Или он был совсем безмозглый?

— Я иду в Девятый Замок как раз за ответом на этот вопрос. Мы ведь с ним поклялись мстить друг за друга нещадно! И ныне есть у меня желание изведать — кому же теперь мстить? Кому? — прошипел воин в ночь.

И ночь зашипела в ответ, исторгнув эхо.

Эхо

для двоих бессонных часовых, несущих бессмысленную вахту.

Обиженно трещал костерок.

Эльри подбросил веток. Пламя приугасло, затем затеплилось с новой силой.

— Теперь тебе ведомо, брат мой Тидрек, зачем я иду туда. И мне, сказать по чести, плевать на Корда и его многоумные речи. Плевать на пророчества о Конце Света. Также мне безразлично, брат мой, зачем ты идешь туда. Эльри-Бродяга не из тез стервятников, что любят копошиться грязными клювами в потёмках чужой души. Так что не спеши делиться со мной своей болью, Тидрек Хильдарсон, коль нет на то твоего желания. Захочешь облегчить душу — мой слух всегда обернут к тебе. Но не сдирай присохшие струпы с сердечных ран. Боль не всегда очищает и лечит. Чаще калечит.

Тидрек пожал плечами:

— Я понял тебя, братец. Понял. Скажи лучше, почему ты взялся учить этого Дарина? Мне кажется, зазнавшемуся сыну конунга впрок пошло бы, если б северянин надрал ему зад!

— Мне стало его жаль. Он похож на меня в молодости.

— О, так ты тоже был ярлом? И таким же раздутым от гордости?

Эльри покачал головой.

— Видно, обманули меня, когда сказали, что все дураки вымерли.

А потом побратимы рассмеялись. Бойкий костерок смеялся вместе с ними, вторил, подбадривал, насмехаясь над бесконечной осенней ночью…

О Борине сыне Торина

— Что это?!

Борин проснулся стремительно. Как стремительна форель, что прыгает в ручье на нересте. Проснулся от кусачего холода, вскочил, отряхнулся, сбивая с меховой накидки белые хлопья.

Была ночь.

Шёл снег.

Снег не просто шёл — он летел, мчался и выл, точно стая белых волков, что гонит добычу сквозь ледяную ночь. Волки кусали, грызли пальцы, лизали щеки инистыми языками, вмораживали в глаза бронзовые монеты так, что слёзы стыли под веками. Борин сморгнул и прищурился.

— Что за дерьмо?! — ворчал Тидрек. — Это колдовство троллей, да?

— Закрой рот, если не можешь сказать ничего толком! — крикнул Корд'аэн.

— И всё же, волшебник, — сказал Дэор, — не рановато ли для зимней бури?

— Здесь — не рановато! — отрезал Корд'аэн. — Надо найти укрытие, пока мы все не стали снежными статуями! Рольф! Ну где он?!

Из снега и тьмы вынырнуло геройское обличие Рольфа Ингварсона:

— Идёмте, я знаю, где мы можем переждать! Держитесь все за верёвку, а то растеряетесь!

Руки Борина сомкнулись на грубой колючей пеньке. Рывок, голос Рольфа сквозь вой волков бурана — он уже идёт, бежит, разрывая сугробы тяжёлыми сапогами, снежная пыль гейзерами взрывается над ним. Борин бежал. Звено в цепи. Покорный, как раб. Безвольный, как мертвец.

"Так вот каковы они — чертоги Хеллы, Владычицы Мёртвых! — подумал Борин мимоходом. — Холод, ночь и снег, скрежет, вой и бег… Такова доля ниддингов!" Сердце Борина ёкнуло — на миг он представил, что дедушка Тор попал в Нибельхейм и теперь бежит по туманным стылым болотам, по склизким камням, а по пятам за ним несется дракон-кровопийца Нидхёгг…

"Нет! — восходящее солнце горных вершин вспыхнуло в сердце Борина. — Нет! Ты пируешь с пращурами в Золоченых Палатах, ты восседаешь одесную от прародителя нашего рода, самого Хёльтура Высокого Дома!"

— Может, ты бы того… колдонул, а? — фыркая от снега, как осёл, предложил Тидрек.

— Да, Корд, раз уж ты колдун… — начал Эльри.

— Эльри, хоть ты не будь дураком! — простонал Корд'аэн. — На мастера я уже давно махнул рукой, но ты, кажется, не слыл меж людей недоумком! Можешь — колдони сам! Не можешь — не мели чепухи!