Девяностые: сказка
Шрифт:
Зубов снова кивнул, и Антон восхитился, как Горский вел беседу: словно вина Зубова уже установлена, да и не вина это вовсе, а так - действие, не подлежащее моральной оценке, интересное лишь с точки зрения мотивации. Он его расколол, подумал Антон, но когда Зубов заговорил, Антон понял: слово расколол неуместно. Расколоть можно человека, который запирается, - а Зубов и не думал ничего скрывать. Затянувшись, он начал:
– Слушай, Горский, ты же психоделический гуру, ты поймешь. Прикинь: что такое Семитронье? Чистой воды галлюциноз! Галлюциноз без всяких веществ, крутейшая вещь. Вот если тебе кто-то хороший трип
– А не жалко… - вдруг заговорил Олег, но Дима перебил:
– Конечно, жалко. Столько усилий - и все зря. Уж сколько ее обхаживал, чего только не придумывал - звонил, писал мелом на лестнице всякие глупости, прямо как школьник… на секс развел - а все равно: не вставило. Меня от этого, собственно, и злость забрала: просыпаюсь утром, лежит девка подо мной и ни хрена не понимает, Думает - Семитронье, все дела. Ну, я ей и велел глаза открыть - тоже умник, не подумал, она ж меня с первого класса знает. Думал - шизанутая совсем, не просечет. А она меня узнала.
– Зубов хихикнул, затянулся.
– Трава твоя, кстати, совсем не цепляет.
Что касается травы, то Зубов, конечно, врал: трава его цепляла, причем странным и неприятным образом - чем дальше, тем больше он подхихикивал и доверительно заглядывал в глаза. Никогда бы не подумал, решил Антон, что человек, который имеет дело с веществами почти профессионально, может оказаться настолько бессмысленным. Ему бы больше пошло водку пить. С другой стороны - люди разные, и вставляет их по-разному.
Вот был еще случай. Паша рассказывал. У него приятель любит в "Doom" играть. Так вот, бывало, закинется кислотой, наденет плейер с каким-нибудь black metall’ом и на весь день уходит по городу бродить. Паша спрашивает: а зачем? А тот отвечает: да я музыку погромче делаю и монстров стреляю.
Я бы сказал: марка пропала зря. А человеку нравится. Я же говорю: люди разные, и вставляет их по-разному.
– Милу, я спрашиваю, не жалко?
– повторил Олег.
– Милу?
– переспросил Дима и хихикнул, словно эта мысль показалась ему очень смешной.
– Она же на всю голову больная. Это, можно считать, естественная убыль. Скажем, какой-то процент от психоделиков крышей едет, а она от дефлорации - куку! В конце концов, суицид для провидцев - обычный риск. Достойный конец.
– Он опять хихикнул.
И тут Олег смешно подпрыгнул, бросился на Зубова и вцепился ему в волосы. Да ты подонок! кричал он. Антон кинулся его оттаскивать, а Зубов по-прежнему хихикал.
– Подонок, подонок, - говорил он, - и дальше что? Ментам меня сдашь? Чего говорить-то им будешь?
– Чего говорить?
– крикнул Олег с кресла, в котором его безо всяких усилий удерживал Антон.
– Да вот за наркотики и сдам! Думаешь - западло? А что девушка под машину бросилась - не западло?
– Ну, знаешь, - как-то сразу обиделся Зубов, - все-таки разница
Он даже перестал хихикать.
– Олег пошутил, - сказал Горский, хотя Олег в кресле продолжал дергаться, размахивая кулаками.
Зубов полез в карман, достал пейджер, глянул на экран.
– Простите, надо бежать.
– хихикнул он.
– Клиенты не ждут.
– На пороге обернулся: - А ты, Горский, звякни потом, расскажи, как вставило. Интересно же.
Дачи, значит, рядом, родители, значит, вместе работали. Шизанутая совсем, на всю голову больная, естественная убыль, от дефлорации - куку! Ментам меня сдашь?
Не рассчитывай, Зубов, не надейся. Никаких ментов. Мужчина должен быть сильным. Должен следовать своей воле. А быть сильным - значит, обладать властью. В школе я думал, что власть - это милиционер. Что он придет и спасет от Генки Смородинова. Теперь я знаю, что такое настоящая власть. Никаких ментов, Зубов, и не надейся.
Когда Зубов уходит, я беру со стола газету "Сегодня", отрываю четвертушку, разжимаю кулак и аккуратно прячу в газетный конверт клок волос.
– Ты чего?
– спрашивает Антон.
– Это волосы Зубова, - отвечаю я.
– Ногти, конечно, было бы лучше… или зубы… но я побоялся, что силы не хватит. Я же не боксер.
– Зачем тебе?
Не понимает. Слышь, Горский, он еще спрашивает - зачем? Потому что каждая частичка тела - волосы, зубы, ногти - дает власть над человеком. Если, конечно, знать способы. А скажи, Горский, у меня натурально получилось?
– Не очень, - говорит Горский, - я догадался. Но я-то тебя давно знаю, а Зубов, считай, первый раз видит.
Я прячу кулек в карман. Вот будет прикол, говорит Антон, если менты тебя остановят, обыщут, подумают - трава, а окажется - волосы.
И начинает рассказывать длинную историю про человека, который курил гроб Пушкина.
Давным-давно, еще в шестидесятые, жил в Москве человек. Может, он был хиппи, может, битник, короче, жизнью он жил вольной, тусовался с разными людьми, ездил по всей стране, отрывался не по-детски. Но жил при этом с родителями - потому что в шестидесятые квартиру было снять еще труднее, чем сегодня. А родители его были люди образованные, глядели на сына и подозревали: что-то здесь не то. Не иначе их мальчик травку покуривает. В какой книжке они про эту самую травку прочли, я не знаю, но конопли, разумеется, в глаза не видели, нюхать не нюхали, не говоря уж о том, чтобы курить.
И как-то раз, когда человека этого не было дома, решили его родители постирать его штормовку - как раз после какой-то дальней поездки. И в кармане нашли бумажный пакетик - прямо как вот этот. А в нем - не то опилки, не то стружки, не то солома, не то трава. И вот мама велит:
– Ты, отец, сверни мне цигарку, дай мне закурить этой травы, а саму меня к стулу привяжи, чтобы чего не случилось.
Я же говорю, марихуаны они в глаза не видели, нюхать не нюхали, не говоря уж о том, чтобы курить. И что от нее бывает, тоже не знали - вот, значит, и велела мать себя к стулу привязать, буквально как Одиссей перед сиренами. Люди они были, как я уже сказал, образованные. Отец цигарку свернул, мать пыхнула. Отец спрашивает: как, мол, оно тебе? Странно как-то, отвечает мать, не то голова кружится, не то галлюцинации начинаются, да и руки что-то немеют.