Девяностые: сказка

Кузнецов Сергей Викентьевич

Я думаю: если бы у меня был такой цветок, я бы хотел быть стройным и сильным, как Сидор, умным, как Альперович, и свободным, как Крис. Я ездил бы стопом, ел бы ништячки, ночевал на случайных флэтах, фачился бы с клевыми герлами. Но у меня нет такого цветка, и поэтому я могу только смотреть на Марину, которая по-хозяйски обнимает Криса и говорит: цветик-семицветик - это же травка. Нет, отвечает Крис, это символ детей цветов, волосатых. Flower Power, говорю я.

Я отлично знаю английский, перевожу песни "Битлз", умею играть на гитаре. Я очень клевый, только никто этого не замечает, даже Маринка. Крис и Женя начинают целоваться, Маринка делает вид, что ей все равно, обхватывает

колени руками, смотрит в сторону. Лестница слишком узкая, я не знаю, как подойти к Маринке, и в этот момент Альперович начинает петь: Рутман, где твоя голова? Твоя голова там где чай, а я говорю, чтобы привлечь Маринкино внимание:

–  За что мне нравится Гребенщиков, так это за дзэнскую загадочность: при чем тут чай?

Я жду, что Маринка, которая наверняка не знает про дзэн, спросит "какую загадочность?" и тогда я ей все объясню, но вместо этого она спрашивает: вайн еще есть? И тогда Сидор кричит настал черед моего подарка и вынимает из кармана ноль-пять водки. Все делают по глотку, Альперович швыряет пустую бутылку из-под вермута в окно черного хода, стекло со звоном разбивается, а он, ударив по струнам, орет "Электрического пса", перекрывая голоса жильцов, доносящиеся с парадного.

Но женщины, те, что могли быть как сестры,красят ядом рабочую плоскость ногтей,и во всем, что движется, видят соперниц,хотя уверяют, что видят блядей

–  поет Альперович и с осуждением смотрит на Маринку и Женю, которые действительно не собираются быть как сестры и смотрят друг на дружку враждебно, особенно когда Женя снова целуется с Крисом, расстегивая батона у него на рубашке.

Когда я напиваюсь, я чувствую себя в дауне. Вот и сейчас я думаю: удружили мне пэрента, ох, удружили. Что это за день рождения, когда все заняты друг другом и не обращают на меня внимания? Я спускаюсь на ступеньку ниже, разворачиваю газету, там "Москва-Петушки", подарок Альперовича. Я думаю, что выгляжу очень одиноко - living alone for so many years - вот так сидя на ступеньке, и что Маринка должна обратить на меня внимание. Я как раз дохожу до места, где Веничка говорит с ангелами, когда внизу раздаются шаги и громкий женский голос:

–  Как раз на третьем этаже, товарищ лейтенант, эта шпана и собралась. Такой день, а они буянят, песни поют, радуются!

–  Полиса!
– кричит Крис.
– Скипаем, пипл.

Он выскальзывает из Женькиных объятий и протискивается в разбитое окно парадного. Марина следует за ним - юбка оголяет ее стройные бедра. Женя подхватывает свою сумку - и в этот момент на площадке появляются два мента и разгневанная тетка.

–  Пиздец, - шепчет Альперович.

Я едва успеваю сунуть под задницу Самиздат и слышу, как Сидор говорит Жене: самое время обрывать третий лепесток, да? Менты приближаются, Женя бормочет про себя детский стишок и на словах вели, чтобы все обошлось Сидор встает и рявкает:

–  Здравия желаю, товарищ лейтенант, сержант срочной службы Владимир Сидоров.

–  Буяните здесь?
– спрашивает мент

–  Никак нет, - отвечает Сидор не сбавляя тона.
– Поминаем Генерального Секретаря ЦК КПСС Председателя Верховного Совета СССР Леонида Ильича Брежнева.

–  Поминают они, как же!
– бурчит женщина.
– Песни они горланят, вот что.

–  Поем революционные песни, - соглашается Сидор, - про Ленина, про партию, про советскую родину. Леонид Ильич, - поворачивается он к женщине, - правильно говорил на XXVI съезде нашей партии: "Песня, товарищи, надежный помощник

и в радости, и в горе". Именно эти его слова нам хотелось бы вспомнить в этот траурный день, в день, когда весь народ объединяется в своем горе, несмотря на попытки наших врагов посеять раздор, внести разброд, - голос его звенит, взлетает до космических высот, - в наши ряды.

Он переводит дыхание и со значением смотрит на тетку, которая, не переставая бормотать, уходит вниз по лестнице.

–  А стекло кто разбил?
– спрашивает лейтенант.

–  Волосатые какие-то приходили, - докладывает Сидор.
– Они и разбили.
– И начинает втирать, что если вернутся, сам вломит, потому что со службы таких не терпит. Не посмотрю, говорит, что дембель - вломлю по-нашему, по-армейски!

–  Дембель, говоришь?
– спрашивает второй мент, и Сидор показывает документы, а потом протягивает полупустой батл:

–  Помянешь Генерального Секретаря, лейтенант?

–  Да я на службе, - как-то нерешительно говорит мент.

–  Возьми с собой, - убеждает Сидор.
– Как служба закончится - выпьешь, как все советские люди, за упокой души Леонида Ильича.

Шаги ментов затихают, я вздыхаю облегченно, Альперович шепотом говорит:

–  Я всегда подозревал: демократическое общество в России может быть построено только на взятках и кумовстве.

–  Да ладно тебе, - отвечает Сидор, - нормальные ребята всегда договорятся. Им тоже в ломы нас винтить, рапорт писать, все такое.

–  А Брежнев в самом деле говорил… - спрашиваю я.

–  Понятия не имею, - отвечает он, - Лейтенант что, проверять по книжке будет?
– Он смотрит на часы: - Поручик, думаю, так и не придет, пора сваливать отсюда.
– А потом смотрит на Женьку: - Пойдем, я тебе одну вещь покажу.

И вот они уходят по лестнице вверх, on a stairway to heaven, Сидор обнимает Женьку за талию, а я думаю: удружили мне пэрента, ох, как удружили, что же это за день рождения, Маринка убежала со своим Крисом, Женька будет сейчас фачиться с Сидором, а я остался как дурак вдвоем с Альперовичем. Все потому, что у меня нет цветика-семицветика, чтобы загадать желание, нет мужества, чтобы в среду утром, в пять часов, закрыть дверь и уйти на свободу, ездить стопом, есть ништяки, жить на случайных флэтах. Я сижу на ступеньке черного хода и представляю себе, как двумя этажами выше Сидор усаживает Женю на широкий каменный подоконник. И что я буду здесь делать? спрашивает Женя. А ты как думаешь? отвечает Сидор и расстегивает первую пуговицу.

–  Послушай, неужели ты хочешь делить меня с этим грязным подъездом?
– шепчет Женя.

–  Ага, - отвечает Сидор и расстегивает вторую.

Женя закрывает глаза и подставляет губы для поцелуя. У нее мягкие губы со вкусом помады, свежее дыхание, рыжие, распущенные по плечам волосы. Ее желания всегда сбываются.

Алена заплакала.

–  Еще косячок?
– заботливо спросил Горский.

На этот раз их было четверо. Антон уставился на радужные переливы компакт-диска. Горский сидел неподвижно, Олег набивал. Алена плакала.

Антон уставился на радужные переливы компакт-диска, думал, как в очередной раз сами собой разрешились финансовые проблемы: позвонила Лера, предложила денег - беспроцентным кредитом с неопределенным сроком возврата. Поручик как услышал про убийство, тотчас заявился к ней, извинился, сказал: Лерка, прости, раньше думал - ты ей эту дрянь дала, вот держи деньги. Наверное, целый чемодан принес, думал Антон, а Лера дала ему десять стодолларовых бумажек: Тебе тоже процент причитается. Почему - Антон не понял, но все равно: купил самых лучших шишек, привез Горскому: ему тоже причитается процент.