Девяностые: сказка

Кузнецов Сергей Викентьевич

Оставалось только поехать на дачу Сидора и поискать что-нибудь там: собирались в спешке, вполне могли забыть в Женькиной комнате косметику, белье, сережку… что еще остается от умерших женщин?

Вероятность, конечно, мала, но попробовать стоило. А ничего не выйдет - не беда. Предложенный Горским трип немного пугал Антона: вдруг, сконцентрировавшись на Жене, он узнает не о ее смерти, а о посмертной жизни? Оказаться посреди чужого Чёнид Бардо было по-настоящему страшно.

Проходя по поселку, Антон думал о причудливой судьбе загородного дома Сидора. Усадьба замышлялась когда-то

как земное воплощение масонского Храма, как место мистерий, магии и чуда. Для деревни, выросшей вокруг за двести лет, дом должен был стать чем-то вроде сердца, или, если угодно, мозга, направляющего жизнь всего организма. И тогда красные комиссары двадцатых или Владимир Сидоров девяностых, с точки зрения этого организма были одним и тем же: вирусом, который внедрился в него и захватил "пульт управления". И потому поселок приучился жить так, словно в центре его - пустота: можно сказать, приобрел иммунитет, будто после вакцинации. Дом Сидора существовал сам по себе, со своим высоким забором, видеокамерами слежения и вычурными, явно недавними, воротами. Только в одной из поселковых улиц, вероятно, и сегодня еще носящих имя Горького или Ленина, стояла иномарка. Антон прошел мимо, подумав, что, видимо, Сидор - не единственный "новый русский", купивший здесь дом.

Антон открыл ворота и вошел во двор. Раньше здесь был сад, но за годы Советской власти он пришел в запустение, и Сидор велел вырубить его: теперь на всем пространстве от ворот до дома - только пни, будто немое напоминание о чеховской пьесе.

Антон вспомнил, как в прошлый раз покидал этот двор - и вдруг сердце его учащенно забилось. Он понял, что не вернется сегодня без трофея: будто на фотобумаге, на сетчатке проступила Женина комната - вид через закрывающуюся дверь. На полу, там, куда ее кинул Леня, лежала скомканная бумажка.

Там она должна лежать и сейчас, подумал Антон, Сидор сказал, что за это время никто сюда не приезжал. Все встало на свои места: Антон вспомнил, что на записке были напечатаны те самые стихи - "Лети, лети лепесток", - и были нарисованы какие-то знаки. Явное указание, оставленное Жене убийцей. Антон открыл дверь и собирался сразу броситься на поиски - но в последний момент остановился и снял ботинки. Развязывая шнурки, он явственно услышал шорох - словно кто-то крался в глубине дома. "Наверно, крысы", - подумал Антон.

Он не любил крыс. Они напоминали ему не то о двух рассказах Лавкрафта, прочитанных пару лет назад, не то о неприятном кетаминовом трипе, в котором он однажды эти рассказы "вспомнил". Кстати, ни в самом трипе, ни в рассказах о крысах не было ни слова.

Коридором Антон прошел в гостиную с круглым столом, куда выходили двери семи спален. Женина была первой справа, Антон вошел и заглянул под стол. Пусто.

И в этот момент гулко хлопнула входная дверь. Антон побежал назад, распахнул ее - и успел разметить, как захлопнулись ворота.

"Похоже, глючит" - подумал Антон.

Но это была не галлюцинация: окно первого этажа разбито, на полу свежие следы. Вспомнив про видеокамеры, Антон бросился в чулан, переоборудованный под пункт управления - но выяснил, что камеры только показывают, но ничего не записывают.

На

воров непохоже: вся электроника стояла нетронутой, шкафы не взломаны. Пропала только злосчастная бумажка, на которую Антон так рассчитывал. Значит, кто-то - логично предположить, что убийца - проник в дом, уничтожил улику и, завидев Антона, убежал. Антон вспомнил запаркованную неподалеку иномарку и пожалел, что не запомнил номер или хотя бы модель.

Но все было не зря: Антон возвращался, сжимая в кулаке находку, о которой не мог и мечтать. Эту вещицу он нашел на полу Жениной комнаты, когда решил на всякий случай проверить, не занесло ли бумажку сквозняком под кровать. Она сверкнула сразу, как только он нагнулся.

Золотое кольцо. Наверняка сделано на заказ и могло принадлежать только Жене: крупный бриллиант в золотой оправе изображал цветок. Четыре лепестка оборваны. Оставалось только три. Итого - семь.

Лепесток четвертый

Сентябрь, 1990 год

Десять лет назад мы учились в одной школе, думает Рома. Я даже представить себе не мог, что у меня будет машина. Я даже представить себе не мог, что буду заниматься бизнесом вместе с Поручиком и Сидором. Что вообще буду заниматься бизнесом.

Красный "ниссан" останавливается у дверей ресторана. Вьются белые ленты, вместо пупса - матрешка с Арбата: Горбачев с родимым пятном на полголовы. Сидор, в сшитом на заказ костюме, выходит из машины.

–  Горько!
– орет Поручик и бросает горсть гривенников под ноги жениху. Распахнув заднюю дверь, Сидор берет на руки невесту в белой фате.

Машка смеется, в воздухе мелькают длинные ноги, кажется, я вижу подвязку чулка. Поручик говорит, девушку в чулках трахать особенно сладко. Интересно, носит ли чулки его Наталья? Думаю, я никогда об этом не узнаю.

Сегодня на Наталье пышное платье, с широким подолом, с бантами по краям. Будь оно белым, можно было бы принять ее за невесту. Она ревниво смотрит на Машку и шепчет Поручику:

–  Обрати внимание, голубчик, на ее платье. Я спрошу у нее телефон портнихи.

–  Сидор Машку за платьем в Париж возил, - говорит Альперович, и Поручик шутливо грозит ему пальцем: еще какие идеи есть?

Десять лет назад мы учились в школе. Десять лет назад казалось: богатство - это магнитофон "Грюндиг", пластинка "Бони М", джинсы "ливайс". Я даже представить себе не мог: купить свадебное платье в Париже. Даже представить не мог такие деньги. Думаю, потому, что таких денег просто не было.

Мы торгуем компьютерами, возим из Японии машины. Так получаются деньги, которых не может быть. Деньги, на которые можно купить все.

Леня Онтипенко говорит с Поручиком, рассказывает:

–  У меня тут двое знакомых провернули одно дельце, срубили немеряно баксов и купили себе "мерседес". На все. А на оформление - ну там, растаможка, ГАИ, все такое - денег не осталось. Так "мерседес" у них и гниет теперь.

–  Идеальная история, - смеется Поручик.

–  А телефончик этих ребят дашь?
– говорит Альперович, - Я бы перекупил.