Девушка с хутора
Шрифт:
— Вот и он в Скубецкого влюбился!—захохотала Даша.
Нюра вспылила:
— Если ты когда-нибудь еще так скажешь, — крикнула она,—я с тобой, Дашка, ей-богу, поссорюсь! Что ты в самом деле дурочку из меня делаешь!..
Вечером Федя встретился со Скубецким. Его так и подмывало похвалиться: «Пока ты собирался комсомол строить, а я уже знаю, где этот комсомол, да и сам уже комсомолец». Но он помнил строгий наказ молчать—и молчал.
XLVIII
Прошло дней десять, в станице было сравнительно спокойно. Иван Макарович Садыло, проезжая
К обеду по станице поползли слухи, что красные жмут, что не только Юрченко, но и целые дивизии белых в панике бросили фронт. Когда Федя услышал об этом, он побежал к Кочуре, от него к Степе, от Степы к Даше и всем говорил:
— Удерет Юрченко и уведет Ласточку. Что делать?
Товарищи знали, как любит он своего коня, и сочувствовали ему, но Даша все же сказала:
— Ты пойми, Федька: коня жалко, об этом и речи нет, а я так рада, что беляки бегут! Пусть бы они все до тех пор бежали, пока очи у них не повылазили бы. Что тебе, спокойней, когда Юрченко по станице на твоей Ласточке гарцует?
Федя ничего не ответил. Он бродил по двору и не находил
себе места. Он, конечно, был доволен тем, что белые удирают,, но мысль о том, что пропадет навсегда Ласточка, все же не давала ему покоя. О своей тревоге рассказал он и Скубецкому.
— Ничего,—попробовал тот утешить его,—когда-нибудь заведешь себе и получше коня. Хвост трубой! Шея дугою! Из ноздрей пар валит!
— Иди ты со своим паром!—обиделся Федя.—Что мне твои сказки? В сказках и на помеле ездить можно.
— Слушай,—Скубецкий взял его за плечо,—а что ты мне сделаешь, если я тебе Ласточку во двор приведу?
Федя вскочил, глаза его загорелись, и даже губы затряслись от злости.
— Убирайся от меня, а то не посмотрю, что ты очень умный. Ей-богу, так и смажу! Что ты надо мной смеешься! Что ты издеваешься? Тут и так сердце болит, а ты...
Скубецкий глянул ему в лицо и невольно отступил на шаг.
— Я не смеюсь,—тихо произнес он.—С чего ты взял? Я совершенно серьезно говорю тебе.
И вдруг горячо:
— А что, Федька, разве нельзя коня увести?
Федя расширил глаза.
— Увести?
О,н вздохнул и махнул рукой.
— Не уведешь. Я уже сам думал... Ничего не выйдет. Если б с нашими хлопцами поговорить, с комсо...
Он вдруг осекся и, досадуя на свою оплошность, испуганно и зло посмотрел на Скубецкого.
— Иди ты от меня!—снова крикнул он.—С тобой греха наживешь. Морочишь ты мне голову.
— Погоди, погоди,—Скубецкий наклонился к нему.—Ты что сказал? Теперь я понимаю... Вот какой ты друг... Ты что ж, меня за предателя считаешь? Боишься, что выдам?
— А что я сказал? Что я сказал?—растерянно залепетал Фе-дя.—Ничего я не говорил.
Скубецкий вытащил из кармана папиросу и стал нервно закуривать.
—
Он нервно передернулся и пошел. Федя испугался, догнал его и схватил за рукав. Он был окончательно растерян. Мысли путались. «Порвать со Ск?бецким—разболтает про комсомол! Удержать его—не удержишь, пока всего не расскажешь... Что делать? Комсомольцы узнают—сраму не оберешься...» Испуганный и жалкий, продолжал он держать его за рукав.
— Погоди,—попросил Федя,—давай поговорим.
После настойчивых просьб Скубецкий, наконец, согласился остаться. Они снова сели на скамью у ворот.
— Слушай,—сильно волнуясь, начал Федя,—я тебе все скажу, только перекрестись, что никому, ну никому, отцу родному не разболтаешь.
— Во-первых, отца у меня нет, а во-вторых, уважаемый, с каких это пор комсомольцы стали требовать клятвы богом? Насколько мне известно, они в боженьку не очень-то верят.
—? Да не цепляйся ты ко мне,—еще больше разволновался Федя,—это я так сказал, с языка сорвалось. Ну... есть у нас комсомол... Ну и всё. Ну, и я комсомолец. Ну, и что ж с того? А тебе не говорил, потому что... нельзя говорить...
— Так. А почему ты меня не позвал в комсомол? А еще другом себя величал... Хороший друг.
— Я о тебе говорил и еще знаешь, кто говорил? Нюрка го-ворила,—выпалил Федя.—Ну, а хлопцы...—Он замялся, вздохнул, покраснел,—а они не захотели... Ты не сердись, они же не знают тебя... Может, потом еще и примут... Комсомольцы, знаешь, должны быть такие, что умри, а ничего не бойся...
— Вроде тебя,—зло сказал Скубецкий.
Федя совсем смутился и ничего не ответил.
— Ну, еще что?
Окончательно сбитый с толку, Федя говорил, уже сам не отдавая себе отчета в своих словах.
— Конечно, комсомольцы должны быть храбрые. Ты не смейся...—и тут же невольно солгал:
— Я, брат, тоже не трус. Я тоже винтовки добывал.
— Какие винтовки?
— А те! Слыхал, что у казаков тогда пропали? И я, и Ко-чура, и Степа, все мы тогда... У меня три винтовки и до сих пор в конюшне зарыты... Только, Скубецкий, я тебя прошу—луч-ше убей меня, а никому не говори. А скажешь,—Федя вдруг вскочил и глаза его сверкнули,—клянусь вот тебе, чем хочешь, так кинжалом и пропорю! И еще чтоб наши хлопцы и не подумали, что я тебе все сказал. Они мне не знаю что сделают... — он грустно опустил голову.
Скубецкий молчал. Он думал о своем. Его гл?боко задело и то, что комсомольцы ему не доверились, и то, что они не считают его храбрым, способным на подвиги. Он поднялся со скамьи обиженный, злой, протянул Феде рук? и сказал:
— Не беспокойся. Не выдам тебя твоим знаменитым героям. А обо мне еще услышите. Скубецкий—не Мишка Садыло.
Когда он ушел, Федя остался сидеть на скамье.
«Что я сделал! Что я сделал!..—со страхом думал он.—А вдруг Скубецкий?..»
Его даже в жар бросило. Он вскочил, готовый побежать и рассказать обо всем товарищам, но тут же остановился. На это у него нехватило решимости.