День учителя

Изотчин Александр

Этой мыслью учитель также поделился с выпускниками. Судя по всему, его умозаключения были кем-то доведены до директора, который стал заметно холоднее относиться к историку, но никаких репрессий за свой длинный язык Андрей Иванович не ощутил. Гордон был в тяжелом положении — учителя получали мало, школа переживала постоянную кадровую текучку. Особенно неустойчивым элементом были преподаватели английского языка. Они часто увольнялись, дело дошло до того, что в настоящий момент одну из ставок занимала студентка иняза, которой до получения диплома было еще долгих два года. И это в языковой школе!

Но, несмотря на качество педагогов, а также на убогий вид и фасада, и классов, и на отвратительные экологические условия, в которых пребывали дети, родители исправно ломились в «школу Гордона», платили ему деньги и дарили на праздники и день рождения путевки за границу Конечно, большую роль играла созданная многолетними усилиями репутация элитного учебного заведения, где дают хорошее образование и учатся дети «больших» людей. Когда, получив рекомендации знакомых, чьи чада заканчивали школу № 12…, родители вступали в кабинет директора, все они обращали внимание на его стены, исписанные автографами и пожеланиями «великих». У кого-то из последних здесь учились дети, у кого-то были общие с Аронычем знакомые, кто-то забредал на Ангелинины спектакли, а кого-то Гордон приглашал на школьные праздники. И каждый из них брал в руки черный фломастер, специально

для этого приготовленный на директорском столе, и лез на стену. В глазах попадавших в директорскую родителей, наткнувшихся вдруг на росчерк Юрия Никулина или, подумать только, Фаины Раневской, школа вырастала в Кембридж или Оксфорд.

Но все это был лишь внешний эффект, а потому разбрасываться учителями Эммануил Аронович не мог, и терпел таких вольнодумцев, как Муравьев и Мирошкин. Будь на дворе восьмидесятые, все было бы иначе. Дима Лещев, например, узнав, что Андрей идет работать к Гордону, пришел в крайнее удивление. «Понимаешь, Андрюха, это же еврейская школа, — втолковывал он, — я в ней сам учился. «Еврейская» в смысле педагогического состава. Ароныч в нее русских «предметников» неохотно приглашал. Правда, когда я заканчивал, многие учителя подались в Израиль и Америку. Вот, видно, он и снизошел до тебя. Хотя все равно странно, он ведь раньше и выпускников не брал — предпочитал педагогов с опытом и хорошими рекомендациями. Переманивал к себе из других школ. А вот теперь, подишь ты. Да, обмельчал Эммануил, обмельчал…» Слова Лещева несколько озадачили начинающего педагога — процент евреев среди учителей в школе № 12… был невысок, но обвинить однокурсника в пристрастности Андрей не решался — Дима не был антисемитом. «Наверное, и правда, много уехало», — решил Мирошкин, прикинув, сколько его коллег по школе работает в этом месте не более пяти лет…

«Ничего он мне сделать не может», — еще раз подумал Андрей Иванович и принялся скользить взглядом по стенам, выискивая надписи поинтереснее. Вообще в последнее время Мирошкин позволял себе опаздывать довольно часто. Можно сказать, он начал делать это систематически. Ему почему-то катастрофически недоставало каких-нибудь пяти минут, чтобы прийти вовремя. Для учителей, трудившихся в «школе Гордона» с советских времен, подобное поведение представлялось немыслимым. Зная, что историк регулярно запаздывает, они ждали наконец от директора реакции, какого-нибудь страшного разноса, который Ароныч все-таки устроит их обнаглевшему молодому коллеге. Но директор все медлил, чем удивлял аксакалов. Мирошкин же нисколько не удивлялся — он знал: в свете последних событий директор не решится раздражать педагога. Дело в том, что накануне отпуска у Андрея Ивановича состоялся серьезный разговор с Гордоном; Мирошкина не устраивал его одиннадцатый разряд, директор же, напротив, был убежден, что о большем молодой специалист и мечтать не смеет. В результате Андрей Иванович пригрозил увольнением. Он и вправду собирался уволиться — защита диссертации казалась тогда вопросом нескольких месяцев. И перепуганный директор посулил ему как кандидату наук аж шестнадцатый разряд. Мирошкин согласился остаться. Опытный Гордон правильно рассчитал — у учителя не хватит духу бросить классы после начала учебного года. А потому уже первого сентября директор сообщил Мирошкину: так сразу разряд повысить не получится, от силы, учитывая связи Гордона в «департаменте», удастся пробить четырнадцатый или даже тринадцатый. Мирошкин, переживший «катастрофу», согласился. Почувствовав его слабину, Гордон наконец убедил учителя, что и двенадцатый разряд будет очень даже неплох, — ведь если Мирошкин защитится, он сможет получать зарплату на разряд выше — то есть все по тому же тринадцатому разряду. Андрей Иванович проглотил и это. С сентября Мирошкин, как отработавший в школе три года, перестал получать пятидесятипроцентную надбавку, полагавшуюся молодому специалисту, и его зарплата, таким образом, откатилась аж до девятого разряда. И все это в условиях кризиса! Гордону хватало здравого смысла не раздражать недовольного педагога мелкими придирками по поводу опозданий, и он закрывал на них глаза. Но сегодня Ароныч не выдержал. Мирошкин с любопытством ожидал, что ему скажет директор.

Гордон наконец пожелал кому-то «всего хорошего» и воззрился на подчиненного. По лицу Ароныча учитель понял, что в сравнении с утром настроение у того значительно улучшилось, а потому, как и следовало ожидать, разговор скорее всего будет иметь формальный характер.

— Ну, Андрей Иванович, как вы объясните свое сегодняшнее опоздание?

— Не знаю даже как сказать. Я проснулся вовремя…

— Стал перелезать через жену и задержался минут на пятнадцать. Так?! Ха-ха-ха.

Вспомнив жену, Андрей Иванович слабо улыбнулся шутке директора. В этот момент раздался сигнал на урок. В школе были не старые звонки, а музыкальные мелодии. В данном случае играли «Подмосковные вечера». Дослушав музыку до конца, директор закончил проработку: «Идите, Андрей Иванович, работайте. Больше вас задерживать не буду, а то еще и на этот урок опоздаете. Постарайтесь в будущем вставать пораньше». И, когда Мирошкин уже стоял у двери, добавил: «Пригласите следующего». Андрей Иванович вышел в коридор и сообщил даме с девочкой: «Проходите». Та сразу вскочила, схватила одной рукой, на которой уже висела кожаная сумка, руку дочери, засовывавшей в карман тамагочи, а в другую руку взяла объемный полиэтиленовый пакет, стоявший до этого около кресла. Пакет предательски зазвенел. «Ну, это ему только на закуску, — подумал Мирошкин, покидая канцелярию, — в сумочке небось пакет поменьше по размеру, но весомее по содержанию. Сколько же он за сегодня собрал денег?»

На подходе к классу Андрею Ивановичу встретилась Ангелина Петровна.

— Андрей Иванович, я у вас сегодня забрала из 11-го несколько человек на репетицию. У меня было как раз «окно», очень удачно. Не смогла предупредить. Извините. Я с утра подходила, но вас чего-то долго не было. Опять опоздали?

— Опоздал я на первый урок, а детей вы взяли со второго. Неужели эта сценка важнее прохождения учебного материала?

— Разумеется. Что они у вас там за один урок узнают? Опять какое-нибудь вранье, которое потом перепишут в новом учебнике по-новому.

— Я преподаю не по учебникам…

— Это все равно. Театр, литература — вот вечное искусство, которое возвышает, очищает человеческую душу! А вы, наверное, давно не были в театре?

Мирошкин смутился.

— Какое это имеет значение. Театр тоже бывает разный…

— Ах, мне все понятно! В общем, с директором я согласовала.

— Тогда зачем же вы у меня спрашиваете? — бросил Мирошкин вслед Ангелине, скрывшейся за дверью своего класса, так и не удостоив его ответом. «Старая бл…ь», — подумал Андрей Иванович и, задержавшись еще на несколько секунд в коридоре, чтобы успокоиться, вошел в класс.

* * *

То, что театр бывает разный, Мирошкин узнал летом 94-го года. До этого театральное представление было для него чем-то из далекого детства. В Заболотске своего театра не было, а возить для этого детей в Москву удавалось редко — собственной машиной родители Андрея не располагали и духовным совершенствованием не были увлечены настолько, чтобы ради посещения Таганки или Ленкома решать проблемы ночевки в столице. Не тащить же Андрюшку и Ленку после вечернего представления на электричке в Заболотск! Да и билеты в «стоящие» театры было достать трудно. А живя в

Заболотске, это казалось вообще невозможным. Так что в театр Мирошкин ходил только в начальной школе, в том возрасте, когда ему могли быть интересны утренние спектакли. После поступления в институт и переезда в Москву тоже все было как-то не до того. К концу четвертого курса в его московской жизни было только одно культурное событие — просмотр в кинотеатре «Империи чувств», да и этот поход имел утилитарное значение — открывая сексуальный «сезон» лета 1993 года, он был вынужден куда-нибудь пригласить приглянувшуюся ему в метро девицу. Больше знакомиться оказалось негде — обязательной практики для третьекурсников программой обучения не предусматривалось. Когда свет в кинозале включили, Андрей, смущенный финалом киношедевра, начал было извиняться за то, что-де «не знал, что фильм настолько откровенный», но Рита (так звали девушку) принялась с таким знанием дела обсуждать самые пикантные сцены, показанные в картине, что сомнений не было — дело идет к воспроизведению в ближайшее время хотя бы части из них в хрущобе Нины Ивановны на Волгоградке. Кстати, фамилию девушки — Сергеева — Андрей узнал только после первой близости. Тогда же он, кстати, заметил и то, что у нее косит правый глаз, — раньше на этот дефект Мирошкин не обратил внимания благодаря насыщенным теням, которые брюнетка Рита накладывала вокруг очей. Она училась в «Мориса Терезы» (кто это такой, Андрей так и не удосужился узнать). Ему какое-то время нравилось спать с Ритой, но в голове молодого человека изначально, пусть и запрятанная глубоко в мозгу, засела уверенность, что все это несерьезно. Ну в самом деле, не жениться же ему на косоглазой! Оказалось, травя глупые байки, ругая школу, в которую «ни в коем случае не надо идти работать», внимательно выслушивая восхищенные отзывы Риты о Латинской Америке, где она, правда, еще не успела побывать, и обсуждая происходящее вокруг на улице, можно встречаться с девушкой почти три месяца, ничего толком не сообщая о себе и не пытаясь по-настоящему узнать ее. В мае и июне, пока оба учились и сдавали сессию, их общение сводилось к прагматичным встречам в квартире Мирошкина на Волгоградке, где в продолжение нескольких часов молодые люди предавались сексуальным утехам. Ну, еще пили чай. Потом Андрей провожал Риту домой, куда ей было необходимо попасть не позже десяти вечера, — девушка не хотела заставлять родителей волноваться. С июля Мирошкин устроился на работу, а когда в конце месяца Рита укатила с предками в Крым, Андрей не стал дожидаться ее возвращения и опробовал «Империю чувств» вторично — на Наташе Крыловой, с которой также познакомился в подземке. Она училась на юриста в неком Открытом университете, и ее манеры свидетельствовали о том, что Мирошкину попалась девушка «общительная», а раз так, фильм ей должен, безусловно, понравиться. Правда, когда молодые люди входили в кинотеатр, Наташа смутила Андрея сообщением: она картину «вообще-то видела, но с удовольствием посмотрит еще». Поскольку ни ему, ни ей фильм не открывал ничего нового, а Андрея, если честно, даже раздражали восточные мужчины и женщины, предававшиеся разрушительному пороку, пара приступила к любовным играм еще в кинозале, пройдя за время просмотра путь от осторожного прикосновения рук до смелых ласк интимных частей тела друг друга — благо «Империя чувств» идет долго. Как и в случае с Сергеевой, у Крыловой оказался недостаток, выяснившийся лишь в квартире Нины Ивановны, но предопределивший разрыв между молодыми людьми в сентябре, — у Наташи была некрасивая грудь…

«Сезон» 1994 года сначала никак не удавалось открыть — имея незаконченное высшее образование, двадцатиоднолетний Мирошкин начал предъявлять к девушкам повышенные требования. Он уже год охранял склад, предпочитал одеваться в магазинах Levi’s, и у него водились деньги. Имея весь этот набор вкупе с некоторым сексуальным опытом, Андрей стал придирчив и разборчив. Теперь Мирошкин грезил о красавицах с незапятнанным прошлым и светлым будущим, которое им могли обеспечить преуспевающие интеллигентные родители — последние должны были обязательно к девушкам прилагаться. Всем этим требованиям, кажется, соответствовала Лариса, но с мечтами о фее из Исторической библиотеки он решил расстаться. Ему казалось глупым что-то менять в отношениях с девушкой, с которой они уже несколько лет наблюдали друг за другом. «С чего это я вдруг сорвусь и подойду к ней? Что скажу? «Здравствуйте, меня зовут Андрей, я три года не решался, а тут вдруг решился…» Идиотизм!» — так он думал. Лариса, казалось, также не стремилась к сближению. Вероятно, лишь по привычке она усаживалась в читальном зале недалеко от него. Молодые люди по-прежнему отрывали глаза от книг, когда то он, то она по какой-то надобности вставали со своего места или возвращались на него. В следующее мгновение они вновь утыкались в текст, досадуя на себя за этот выработанный годами условный рефлекс, но ничего поделать не могли, стоило только Андрею и Ларисе совершить хоть какое-то движение — глаза друг друга опять повторяли привычное действие…

Давно минули майские праздники, Нина Ивановна уже вовсю «убивалась» на грядках, а Мирошкин все никак не мог сделать выбор. Он действовал с размахом — старался познакомиться со всеми мало-мальски привлекательными девушками на улице и в общественном транспорте. Отказов практически не знал, но, анализируя «улов» за день, приходил к выводу, что «это» не то и «то» не это. Ему хотелось испытать душевную дрожь, любовное томление, то, чего ему уже не давали встречи с девушками типа Риты и Наташи, — связь ни с одной, ни с другой не оставила в памяти ничего подобного. Рутина! Даже предшествующая им пьяная близость с «булочницей» Верой казалась чем-то более интригующим. Это был по крайней мере забавный эпизод. Спустя год он не мог восстановить в памяти лица ни одной из этих трех девиц и, встретив, вряд ли узнал бы их на улице. А между тем общение с ними ознаменовало серьезный сдвиг в его восприятии жизни. Отношения с девушками, преследовавшие низкую, утилитарную цель, казавшиеся обыденностью, расписанной по месяцам, иссушили его душу. Какое уж тут «любовное томление»! На него у Мирошкина, казалось, не осталось нравственных сил. Иногда, правда, чудилось — что-то трепыхается в груди, и он вроде бы решался, начинал звонить по свежеполученному телефону, «загорался», отбрасывал прочие «варианты», которые блекли в сравнении с «фавориткой», но тут выяснялось, что «фаворитка» начинала предъявлять какие-то требования, ожидала от Андрея страстных ухаживаний, рассчитывала долгое время не уступать, проверять его чувства и т. д. Это его пугало. Таких «мечтательниц» Мирошкин безжалостно «задвигал», хотя в глубине души и понимал: девушка, готовая улечься с ним в постель чуть ли не в первый день знакомства без всяких обязательств с его стороны, вряд ли будет соответствовать тому, пусть и очень примерному, идеалу подруги, который Андрей составил для себя. Пару раз он начинал «отношения», но дело не шло дальше двух-трех свиданий в течение одной недели, добившись права на «поцелуй» (так Андрей называл происходившие между ним и его очередной знакомой страстные тисканья с засовыванием языков в рот друг другу на ступенях подъездной лестницы в доме, где жила девушка), он в тот же вечер, возвращаясь домой, встречал «более подходящий экземпляр», «атаковал» очередную красотку и, даже разочаровавшись в ней, одновременно разочаровывался в уже почти «капитулировавшей» девице, оставленной им на лестничном пролете. Все эти расставания происходили легко — его телефона ни у кого из девушек не было, даже пережив не первый сексуальный опыт, его знакомые сохраняли чисто девическую наивность и были свято убеждены, что «звонить должен молодой человек». По крайней мере поначалу.