День учителя
Шрифт:
После второго урока наступила большая перемена. Пришло время Андрею Ивановичу явиться в кабинет директора. «Ничего он мне не сделает», — подумал Мирошкин, входя в канцелярию и здороваясь с секретарем школы Лидией Петровной Гришаевой — дамой с таким обилием золота на шее и пальцах, что даже Эммануил Аронович терялся в ее присутствии. Кто был муж Гришаевой, никто из учителей не знал, но всем было понятно: школа для нее — нечто вроде клуба, в котором она находила себе собеседников, потчуя нищих сослуживцев рассказами о своих летних зарубежных вояжах. Впрочем, справедливости ради надо отметить, что со своими несложными обязанностями Лидия Петровна, сидевшая в канцелярии уже лет двадцать, справлялась отлично. Она выдавала ключи, отвечала на звонки, следила за посетителями, являвшимися к директору, поливала цветы и ухаживала за школьной кошкой Муркой, здесь же и жившей. «Эммануил Аронович занят, — сказала Лидия Петровна Мирошкину, оторвавшись от просмотра телевизора, — подождите». Он уселся в кресло и огляделся. Мурки не было видно. Кроме Мирошкина аудиенции директора ожидали еще полная, дорого одетая женщина с девочкой лет 11–12. «К нам в школу переводятся, — решил про себя Андрей Иванович, — видно, сидят уже давно, Ароныч их примет, а там, глядишь, и перемена закончится. Разговор отложится.
По телевизору началась реклама, прервавшая сериал, и Лидия Петровна переключилась на другой канал, где как раз шел очередной выпуск-обзор городских происшествий. «Разогрев» зрителей — описание ДТП и подсчет их жертв — уже закончился, начиналось самое интересное — криминальная хроника. Ведущая высокомерно-безразличным голосом сообщила о том, что вчера сотрудники милиции Юго-Какого-то округа (Андрей пропустил мимо ушей точное название) Москвы задержали научного сотрудника филиала Исторического музея на Крутицком подворье Дмитрия Л. («точное имя в интересах следствия не разглашается»). С этого места Андрей стал слушать девушку в телевизоре внимательнее. «В ходе проведения дознания выяснилось, что Дмитрий Л., работавший в музее уже несколько лет, систематически похищал экспонаты, хранившиеся в запасниках музея. В числе украденного — десятки книг восемнадцатого-девятнадцатого веков по «костюмной» тематике, более двух сотен рисунков и гравюр прошлого века», — после этих слов ведущей на экране возник бородатый мужичок в костюме, бывшем, вероятно, в активном употреблении уже не первое десятилетие, — вроде бы директор филиала. Растерянно глядя в камеру, он давал пояснения:
— Хранилище у нас большое — четыре с половиной миллиона экспонатов. Всего не усмотришь. А Лещев (Андрей, услышав знакомую фамилию, напрягся) не давал повода для подозрения, да и заметить было трудно, он ведь в основном воровал военную фурнитуру — пуговицы с мундира срежет, нагрудные знаки отличия, кокарды…
— Ну а книги? — наседала журналистка.
— А что — книги? Книги он выносил миниатюрные, под одеждой. И гравюры там легко прятать. Мы ведь на выходе сотрудников не обыскиваем.
В последних словах директора прозвучала затаенная гордость. Наконец показали вора, и, хотя его снимали как-то сбоку и говорил он измененным голосом, Мирошкин узнал своего бывшего однокурсника.
— Зачем вы это делали? — допытывался у него голос за кадром.
— Семью кормить надо было, — равнодушно-бесцветно отвечал полный человек в очках, который в первое мгновение после появления на телеэкране показался Мирошкину мало похожим на всегда оптимистичного, восторженно-глуповатого Димку Лeщева, болтуна и сочинителя бездарных стихов.
На экране вновь восседала теледевица. «Добавлю, что среди похищенного Дмитрием Л. («И чего они скрывают фамилию, ведь его в репортаже назвали?» — подумал Андрей) оказалась даже винтовка Мосина. Вор имел на работе положительные характеристики и не состоял на учете в наркологическом диспансере», — все тем же равнодушным голосом завершила она сюжет и перешла к другим новостям. Вновь показали лестничную клетку, на которой убили Петю Цветомузыку, уже знакомое Мирошкину пятно крови у мусоропровода. В отличие от краткого утреннего сюжета дневной показ новостей был дополнен показом выноса тела криминального авторитета из подъезда дома — санитары протащили мимо камер что-то на носилках, укрытое простыней.
Ведущая рассказывала биографию Пети Цветомузыки, с экрана сыпались фразы, в которых мелькали «солнцевские» и «ореховские», высказывались предположения о противоречиях, которые вроде бы в последнее время возникли у покойного с какими-то Нестором и Бакланом по поводу то ли рынка, то ли магазина. Всего этого Андрей почти не слышал. Ему вспоминалась свадьба Лещева и Сыроежкиной, на третьем курсе, где-то в конце зимы. Они пригласили однокурсников на второй день — в первый собирали родственников. Приехала почти вся группа. Гуляли в совмещенной двушке Сыроежкиных, в которой жила Галина с родителями и братом. Много пили, «горько» кричали почему-то нечасто. Были какие-то две одноклассницы Гали, которые половину вечера безотрывно смотрели то на Лещева, то на Куприянова (его тоже пригласили) и шептались между собой, сравнивая. Результаты, видно, были не в пользу жениха. На свадьбе Мирошкин надолго не задержался. Его зачем-то посадили рядом с Мешковской, которая накануне отъезда на ПМЖ из «этой страны» казалась Андрею не вполне адекватной. Он не знал, как вести себя с Ириной, пытался за ней вежливо «ухаживать», предлагал салаты и «освежить». На все его любезности Ирина или отмалчивалась, или вдруг начинала громко смеяться, как бы давая всем понять, что «вот именно в этот момент Мирошкин сделал какую-то глупость, которую вы не заметили, а жаль, потому что надо было заметить и в очередной раз убедиться, какое он ничтожество». Все это наводило на Андрея тоску. Ему после истории с Викой и так было несладко, а тут еще кривляния этой дуры! Выходя из квартиры, Андрей увидел на лестнице Куприянова, целующегося с одной из сыроежкинских одноклассниц, с которой он вышел «покурить», хотя не имел такой вредной привычки. Одной рукой староста прижимал голову девушки к своему лицу, что позволяло им страстно впиваться друг в друга губами, а другую засунул ей в лосины, и держал на попе своей партнерши — для большей устойчивости их положения. Оба были порядком пьяны, и их намерения на ближайшее время не вызывали никаких сомнений. Они даже не обратили внимания на проходившего мимо Мирошкина. Андрей подумал тогда, что Сыроежкина, явно рассчитывавшая предстать перед Куприяновым в свадебном платье и показать ему, какую он глупость совершил, отказавшись от «такой красоты», будет очень разочарована. Он тогда даже посмеялся про себя и над дурой Сыроежкиной, вышедшей замуж без любви, назло Куприянову, и над ослепленным своей любовью Лещевым.
Впрочем,
Несколько секунд Андрей Иванович размышлял о судьбе Лещева. Нет, угрызения совести его никогда не мучили. О роли, которую в его судьбе сыграл Мирошкин, Лещев не узнал. А Андрей как-то сразу успокоил себя: «Так было надо». Да и Плещеева по большому счету оказалась права. Но как странно устроен человек! Только он начал вспоминать прошлое и тут же «переехал» на себя, припомнилось, как сам начал искать работу на том же третьем курсе, как долго мучился историей с Викторией, а образ девицы в «лосинах» на свадьбе однокурсников вызвал массу других ассоциаций…
После разрыва с Ильиной Мирошкин чувствовал себя вывалявшимся в навозе. Воспоминания изводили. Все, даже то, что раньше казалось безусловно замечательным, представлялось теперь в самом отвратительном свете. Сама Вика виделась малосимпатичной и коварной. Тянуло к «чистым» людям и «хорошим» занятиям. И он впрягся в учебу с таким азартом, что получил в зимнюю сессию все экзаменационные отметки автоматом. Серьезно Мирошкин продвинулся и в научном плане, впервые обратив внимание на фигуру принца Густава и добившись благосклонного внимания Плещеевой. Будь Андрей более тонко организованной личностью, он, может быть, вообще, в соответствии с заветами Плещеевой, что называется, «ушел в науку», как уходят в монастырь. Но для такого поворота в сознании был нужен еще какой-то дополнительный стимул. Увлечение религией, например, в таких случаях действует безотказно. К счастью (или к несчастью, кто знает?), Андрей был равнодушен к вопросам веры. Нет, он, конечно, тогда уже верил в Бога, но история Христа была для него только историей, а православное духовенство, занявшееся возвращением себе собственности, раздражало. Занимаясь в семинаре Плещеевой, Андрей слишком много узнал по истории раскола и с тех пор остался при мнении, что наиболее верующая и принципиальная часть православных пошла тогда не за Никоном. Не привлекали его и сектанты. От наводнивших вдруг Москву странных молодых людей, пристававших к прохожим с предложением почитать Библию, Мирошкин отмахивался как от мух или от нищих — последних в столице также стало огромное количество. И, самое главное, к женщинам Андрей не охладел. Ему, как и раньше, хотелось секса, правда, теперь он надеялся стать более осмотрительным в выборе и с «откровенными шалавами» не связываться.
В библиотеке по-прежнему мелькала Лариса, она, как и раньше, была ему интересна. Андрею даже казалось, что и девушка не прочь с ним наконец познакомиться, но проклятый вопрос — «а что я с ней буду делать» — не давал ему покоя. Лето осталось позади, Нина Ивановна вернулась с дачи, на одной «романтике», ясно, «далеко не уедешь». Хотелось вдруг предстать перед Ларисой «принцем», закрутить красивые отношения, чтобы и он, и девушка потеряли головы, а она готова была пойти за ним на край света. «Для всего этого нужны деньги, а их у меня нет», — грустно размышлял в те дни Андрей. Инфляция превратила его стипендию в такую мелочь, что ее хватало на покупку нескольких книг, — Мирошкин начал тогда собирать библиотеку — у родителей денег также не было. Вещи, купленные Андрею матерью к началу первого курса — пара свитеров и приличные джинсы, — за два года истрепались и стали коротки. Когда наступила зима, положение начало казаться катастрофическим — куртка, в которой он ходил еще в школе, была безобразной, единственные зимние брюки испачкались и также износились. Но особенно убого выглядели сапоги, которые Андрей таскал уже третий сезон, носки у них стерлись, закрасить их не представлялось возможным — сапоги имели какой-то ярко-рыжий цвет, и подобрать к ним крем никак не получалось. А вокруг меж тем неслась яркая жизнь периода первоначального накопления, с ее вдруг возникшим магазинным изобилием. И на фоне этого пира для избранных сам себе Мирошкин рисовался в убогом свете.