День учителя

Изотчин Александр

Сергей не обманул Андрея — через месяц он нашел место охранника, правда, не на хлебозаводе, а в российско-итальянской фирме, торговавшей тканями. К середине лета он сумел устроить в нее Андрея. Фирма носила гордое название «Роситал». С российской стороны ею владела семейная пара Евсеевых — Виктор (мужчина за тридцать, которого Мирошкин за все время их «сотрудничества» видел мало) и Мария (которая принимала нового охранника на работу). Последняя попросила Андрея называть ее просто Маша и на «ты». Эта простота нравов объяснялась, с одной стороны, молодостью хозяйки — Маша была не старше двадцати пяти лет, с другой — размерами фирмы — «Роситал» занимал два душных подвала в районе метро «Шаболовская». В одном находились офис и пошивочный цех, в другом — склад. В офисе сидели, кроме Маши, еще две женщины — бухгалтер Тамара Геннадьевна и секретарь Катя — до неприятности амбициозная студентка «Плешки». В пошивочном трудились четыре швеи разного возраста под руководством закройщицы Валентины Васильевны — Маша придумала не только развозить ткани, поступавшие от итальянцев, по магазинам, но и шить из них шторы. Необходимость в дополнительной охране и возникла в связи с расширением дела — раньше в цеху был склад, но после начала производства пришлось нанять для хранения огромных, в человеческий рост тюков с тканями, затянутых в черный толстый полиэтилен, подвал по соседству. График работы был удобный, так как не мешал учебе: охранники заступали по одному и дежурили ночь, с семи вечера до девяти утра, — днем охранять было незачем, в офисе толкалось много народа, а на складе постоянно находился муж Тамары Геннадьевны — сорокалетний Петя, выполнявший роль и кладовщика, и по совместительству одного из сторожей. Исключением было воскресенье, когда очередной

охранник нес вахту с девяти утра и до девяти утра понедельника, — так что на каждого из двоих сторожей приходилось по два убитых воскресенья в месяц. При желании можно было сдвинуть график, договорившись со сменщиком. Петя и Поляничко были «белой костью» — они дежурили в офисе, где имелись холодильник, телевизор, кухня, в углу которой до потолка возвышались упаковки «Доширака», заранее закупленные для обедов сотрудников. Что немаловажно, здесь был вполне сносный туалет. Кроме того, частенько задерживавшиеся за срочной работой веселые молодые швеи Любка и Светка скрашивали начало дежурства возможностью потрепаться с ними. Наконец, в офисе стоял красивый кожаный диван для клиентов, на которых обычно были эффектно разложены образцы тканей. Его наличие позволяло Поляничко приводить сюда во время дежурства своих знакомых девиц, судя по всему, не претендовавших на большее. Сначала это была его Лена с хлебозавода, потом ее место заняла Любка из пошивочного, а после нее была еще какая-то Оксана — всех, кого Серега укладывал на заваленный образцами диван, Андрей не знал. Немолодой Петя, как видно, не отставал от своего молодого напарника, что и закончилось в результате разводом с Тамарой Геннадьевной и увольнением ее экс-супруга из фирмы.

Условия, в которых дежурили Мирошкин и его сменщик — племянник Тамары Геннадьевны, тоже Андрей, были не столь комфортными. Второй подвал имел два помещения — огромный зал, заставленный тюками с тканями, сложенными в штабеля на трехъярусных металлических конструкциях-полках, и комнатку со столом и кроватью, где в дневное время сидел Петя, а в ночное — Андрей. Унитаза и раковины поначалу здесь не было, сторожа «ходили» в раструб, вставленный в отвод канализационной трубы. Когда в подвале стало нестерпимо вонять, посетившая его как-то Маша расщедрилась на толчок. Телефона здесь так и не появилось, и закрывшийся на ночь Мирошкин часто думал о том, что он будет делать в случае пожара или проникновения на склад воров, — ткани стоили очень дорого. Неудобство составляли и в избытке водившиеся в подвале крысы. Уже в первую ночь, вытянувшись на койке, Андрей услышал какой-то шорох, включил свет и обнаружил на трубе, в самых ногах его ложа огромную серую тварь. Она тут же юркнула в нору, оказавшуюся за трубой. Всю оставшуюся ночь Мирошкин не заснул, собрав по складу обрывки полиэтилена, он затыкал ими обнаруженные в караулке дыры и щели. В последующем Андрей спал одетым и только с включенным светом — в полное распоряжение крыс остался склад. Ночами, разгуливая между тюками, сторож натыкался на них. Крысы, казалось, внимательно изучали его. В целом своей работой Мирошкин был доволен — ночью он читал, спал, утром ехал ко второй паре в институт, в библиотеку, оттуда на Волгоградку, следующим утром опять в институт, в библиотеку и снова в подвал. Этот распорядок позволял ему меньше бывать в Кузьминках, где с поздней осени до ранней весны царила Нина Ивановна, с ее прогрессирующим дачным маразмом, сериалами, рассадами и цыплятами. За работу Андрей получал зарплату, составлявшую семьдесят долларов, разумеется, в рублевом эквиваленте, что можно было считать удачей, — Мирошкин-отец, будучи подполковником, получал примерно сто долларов.

Сидя в подвале, Мирошкин иногда думал о том, как бы все скверно сложилось, если бы Лexy не убили. Историю с Верой он вспоминал теперь с затаенной гордостью. Ведь другой на его месте, наверное, не устоял бы перед соблазном продолжить общение с доступной девушкой, попользоваться ею, «добить подранка», а Мирошкин нашел в себе силы удержаться, а то еще неизвестно что бы вышло из всей этой истории. «Еще бы залетела от меня и тогда… — это «тогда» Андрей старался не представлять. Он брался за книгу.

* * *

Из кабинета директора послышался звук закрывавшегося сейфа, и через мгновение на пороге показались Ароныч и здоровый бритый мужик в кожаной куртке, с большой золотой цепью на шее. Левой рукой мужик зачем-то придерживал нос, а правую, судя по всему, только что пожимал на прощание директор. «Значит, со следующей недели можем приходить?» — уточнил на прощание родитель, наклонивший свое круглое лицо к невысокому Гордону и ставший оттого очень похожим на быка. «Конечно, конечно, — успокоил его директор, — ребенок не виноват в том, что вы так долго отдыхали в Испании и не смогли вовремя подать документы. Мальчика нельзя лишать образования. В понедельник приводите Федю в 1-й «А» класс». Успокоенный «бык» торопливо покинул канцелярию, по-прежнему не отрывая руки от лица. Ароныч оглядел людей, ожидающих приема, и кивнул Мирошкину: «Зайдите».

Пройдя в кабинет, Андрей Иванович занял место сбоку у длинного стола для совещаний, упиравшегося в стол, за который уселся директор. Ароныч открыл было рот, чтобы начать воспитывать проштрафившегося педагога, но тут зазвонил телефон, и Гордон отвлекся на получение очередных поздравлений. Мирошкин в который уже раз начал рассматривать директорский кабинет. Здесь нестерпимо смердило, и теперь Андрей Иванович понял, почему уходивший от Гордона посетитель прикрывал нос: «Мурка опять окотилась». В углу кабинета у окна действительно стояла коробка, в которой вокруг матери копошилось четверо или даже пятеро котят. Школьная кошка раз в год регулярно исчезала из канцелярии и возвращалась уже глубоко беременной. Нагуливала она потомство бог знает где, но рожать предпочитала только в кабинете Гордона, инстинктивно чувствуя, что здесь самое безопасное место. Ее старались не пускать, но она каким-то образом всегда проникала сюда и производила котят, затаившись, то за диваном, то под шкафом. И уже вскоре новорожденные вместе с не отходившей от них мамашей начинали распространять по кабинету зловоние. Их пытались прогонять, но Мурка упрямо прорывалась со своим выводком обратно. В конце концов Гордон решил относиться к ее родам как к неизбежности и по возможности минимизировать их вредные последствия. Теперь, когда в школу являлась отяжелевшая кошка, Лидия Петровна ставила в угол директорского кабинета коробку с каким-нибудь старым тряпьем. Котята по крайней мере не ползали и не мочились по всему кабинету, а сидели в коробке. Подросших, их обычно разбирали дети. Все учителя школы уже имели дома по Муркиному отпрыску, лишь Андрей Иванович отказался брать себе кошку, чем испортил отношения с Лидией Петровной, которой, чтобы не приваживать к школе новых кошек и котов, приходилось вместе с завхозом Екатериной Дмитриевной топить невостребованных животных…

Андрей Иванович оторвался от «кошкиного дома» и выглянул в окно. Там стоял давешний родитель с золотой цепью на шее и что-то втолковывал по мобильному телефону. Через полминуты, закончив разговор, он сел в припаркованный у школы джип и уехал. Мирошкин вспомнил звук закрывавшейся сейфовой двери и перевел взгляд на Гордона. Маленький, краснолицый, лысый, с сохранившимися только над ушами остатками когда-то буйной рыжей шевелюры, директор, сидя за столом, как бы прикрывал своим телом стоявший за ним сейф. Учителя говорили, что Ароныч берет за поступление в школу ребенка из другого района две с половиной тысячи долларов. «Интересно, сколько он содрал с этого золотоцепного за то, чтобы его Федя начал учиться в первом классе с октября месяца», — подумалось Мирошкину. Учителя, конечно, люди интеллигентные, они понимали, что считать чужие деньги не принято, но все-таки пытались прикидывать доходы Гордона и всякий раз немели от получавшихся цифр. Кроме поборов с родителей директор сдавал часть школы арендаторам. Задержавшиеся после уроков педагоги наблюдали, как с наступлением вечера здание школы заполняется неизвестными людьми. То были студенты и преподаватели некого Нового юридического института, которые занимались в школьных классах. По утрам учителя обнаруживали последствия этих занятий — грязный пол, оставленные под партами бутылки и фантики. Парты, кстати, будущие юристы также исписывали надписями. А Наталья Николаевна Кречетникова однажды наткнулась даже на использованный презерватив, который его владелец, видно решив похвастать мощью своей потенции, повесил на учительский стул. Несчастная Наталья Николаевна не знала, как прикоснуться к «этому», а между тем под дверью ее кабинета уже стояли дети. Словесница отправилась к Гордону, и тот направил ей на помощь Екатерину Дмитриевну, которая, нацепив на руки резиновые перчатки, удалила из кабинета литературы следы оргии. Говорили, что директор имел объяснение с ректором института,

занимавшим по вечерам школьную канцелярию, и на какое-то время студенты прекратили оставлять в классах следы своей жизнедеятельности, но потом все началось вновь. Завучи, составлявшие своеобразную гвардию Гордона, при каждом удобном случае растолковывали учителям, что директор «крутится» для нужд школы, хотя какие нужды удовлетворялись таким образом, было непонятно — учителя могли привести только один пример, когда «посторонние» деньги влились в школьное хозяйство, а не в карман к директору. Случилось это пару лет назад: ученик шестого класса из шалости разбил в кабинете биологии стекло в шкафу. Гордон вызвал родителей мальчика, имел с ними долгий разговор, который, как слышали сидевшие в приемной учительница биологии и Лидия Петровна, завершился уже знакомым стуком сейфовой двери. Через неделю в кабинете биологии заменили все шкафы и повесили новые шторы. Но в остальном школьное здание пребывало в упадке — оно не видело ремонта уже лет двадцать, и за это время обветшало страшно.

Ряд помещений, примыкавших к спортзалу, был уже несколько лет как отгорожен от детей и педагогов стеной, в которой, правда, имелась дверь, но она все время была закрыта. Вход в это школьное крыло сделали с улицы, и возле него постоянно стояли автомобили. Какое-то время эти помещения арендовала автошкола. Потом арендаторы начали меняться. А однажды в понедельник дети и физрук, явившиеся на первый урок, обнаружили около загадочной двери, отделявшей школу от чьего-то офиса или склада, три выставленных вдоль стены гроба. Оказалось, в тот момент арендатором выступала гробовая фирма. Как и Наталья Николаевна, физрук Денис Олегович Муравьев устроил скандал, сходил к директору, но случай был более вопиющим, даже сравнительно с тем, что произошло в кабинете литературы, — возникла опасность расползания информации о гробах среди учеников и их непростых родителей. Ароныч, видно, струхнул и решил сгладить противоречия — сбегал к арендаторам, гробы они больше не выставляли, а учителя вдруг начали получать ежемесячную доплату — сто рублей (деноминированных). Клевреты Гордона активизировались. «Вот и нам начали деньги подкидывать», — вещали они. Денис Олегович обозвал это пособие «месячными», а когда через какое-то время выплаты прекратились, зло пошутил, что у «Ароныча произошла задержка». Поскольку «месячные» больше не возобновились, учителя поняли — в отношении к ним у директора наступил «климакс». Судя по всему, Гордон решил, что подобные выплаты только увеличат огласку. Намекая на историю с кабинетом биологии, он предлагал учителям самим проявлять активность, указывая: «Вы плохо используете возможности родителей». Некоторые учителя начали «использовать» эти «возможности» более активно, и Ароныч закрывал глаза на их фокусы. Особенно прославилась среди детей и педагогов учительница начальных классов Диана Гранитовна, организовавшая в своем классе новую услугу — продленку, предложив родителям сдавать за это удовольствие по пятьдесят рублей. Во время дополнительных занятий Гранитовна, как попросту звали ее за глаза в школе, делала с ребятами домашнее задание, и они, соответственно, учились хорошо. А вот у родителей, отказавшихся «взять дополнительные услуги» и забиравших детей после уроков домой, дела пошли соответственно плохо. Как они не старались, дети их не вылезали из двоек и троек. «Ты только прикинь, Андрей, сколько она имеет, — возмущался Муравьев, — у нее в классе тридцать человек, да еще зарплата, да ей уже больше шестидесяти, у нее и пенсия идет!»

Гранитовна не была одинока, но все-таки то, что вымучивали из детей учителя, было крохами в сравнении с тем, что имел Ароныч, который регулярно ездил отдыхать за границу и часто посещал свою дочь и внука, давно уже проживавших в Израиле. Там, как точно знали все учителя, у потомства Гордона был свой дом, и дочь директора не затрудняла себя работой. «Да и откуда у этой дуры деньги на дом?! — доказывала коллегам несостоявшаяся мирошкинская теща Татьяна Семеновна, хотя с ней никто не спорил. — Знаю я ее. Она же нашу школу окончила, потом он ее на филфак пропихнул, она еще и в школе поработала какое-то время. И муж ее бросил, тоже потому, что дура-дурой! Гордон им все в Израиле купил. Всю жизнь за отцом просидела».

Свою заботу Эммануил Аронович проявлял не только в отношении наследников по прямой, нисходящей линии. В школе постоянно пасся его племянник, Илья Исаакович Гордон, сорокалетний кандидат педагогических наук, проводивший здесь «педагогический эксперимент». В чем суть эксперимента, никто из учителей так и не смог понять — кроме разглагольствований о «гармонично развитой личности» они ничего добиться от Гордона-младшего не могли. Но зато он добился того, что все учителя раз в год сдавали ему отчеты о ходе эксперимента, в которых несчастные педагоги придумывали невесть что. Был даже выпущен сборник статей под названием «Экспериментальная площадка — школа». Кстати, против «эксперимента» роптали меньше всего — статус «экспериментальной площадки» позволил пробить для учителей некоторые доплаты. Но за все надо платить, и педагоги прекрасно понимали: учитывая связи Гордона-старшего, в случае его смерти, ухода на пенсию или еще какого-нибудь непредвиденного обстоятельства Гордон-младший сразу же сядет в директорское кресло. Поэтому все воспринимали как само собой разумеющееся, что Илья Исаакович присутствовал на всех педсоветах, сидел на них рядом с дядей-директором, подобно тому, как в средневековых монархиях наследники-соправители всегда на торжественных приемах занимали место рядом с правящим императором или королем. «Полная беспросветность», — определял положение Муравьев.

Но особенно директор поразил Мирошкина во время последнего празднования Дня Победы. Кроме расклеивания стенгазет и концерта детей полагалось приглашать в этот день участников войны, чтобы они поделились с учениками спецшколы № 12… своими воспоминаниями о героическом военном времени. Однако в канун праздника в мае 1998 года Ароныч, собрав завучей на совещание, предложил подойти к празднику неформально — не заниматься «вылавливанием» — он так выразился — ветеранов, а обойтись своими силами. «Ведь я тоже воевал», — скромно напомнил Гордон. Это сообщение никого не удивило, хотя, видя иногда директора в пиджаке с несколькими юбилейными медальками, педагоги никак не могли понять, как умудрился повоевать Ароныч, родившийся в 1928 году. Все прояснилось на том праздничном школьном собрании, когда Гордон в своем «юбилейном» пиджаке вышел к микрофону с воспоминаниями и размышлениями. Рассказ начался с сетования директора на то, что он, молодой семнадцатилетний дурак, поддавшись настроению одноклассников, пошел добровольцем в военкомат, прибавив себе один год. «Я был наивным юношей, — вещал Ароныч, — меня так легко было увлечь пропагандой и даже заставить кричать «За Родину! За Сталина!» Как выяснялось из последующего повествования, на войну с Германией и ее союзниками юный Гордон не успел, и выкрикивать сталинистские лозунги его направили на Дальний Восток, где Советский Союз вступил в войну с Японией. Далее в рассказе Гордона началось что-то не вполне понятное для Мирошкина, поскольку описания боев с Квантунской армией в нем не было, зато имелось много рассуждений о страшном холоде и негодяях-особистах, которые своей недоброй опекой буквально не давали продохнуть будущему директору и его сослуживцам. Ярким был эпизод, когда часть Гордона вступала в некий китайский населенный пункт, где все местные жители вышли зачем-то на улицы и выстроились на них с плакатами в руках: «Китаец». «Это они сделали для того, — пояснял выступающий, — чтобы мы знали, что среди них не было японцев». Заслужив вялые аплодисменты детей, Ароныч покинул сцену, а Андрей Иванович несколько дней потом не мог понять, почему рядовой Гордон мерз в снегу, если войну с японцами СССР закончил в конце лета 1945 года, и зачем китайцы выходили из своих домишек, держа в руках определявшие их национальную принадлежность плакаты, не боясь быть убитыми в ходе боев за город. И только через день-другой после концерта до Мирошкина дошло — никакого боя за китайский город и не было, часть, в которой служил Гордон, относилась к войскам, оставленным на какое-то время в оккупированных Красной армией районах Китая, и способствовавшим утверждению там в дальнейшем власти коммунистов. Потому Гордона и его товарищей, выполнявших, по сути, функции карателей, так боялись китайцы, оттого солдаты и мерзли, оставаясь в Китае, когда основные боевые действия там уже закончились, потому их так плотно и «пасли» особисты. Сделав это открытие, Андрей Иванович не преминул поделиться им с Муравьевым и детьми из выпускного класса, которые — к радости учителя истории — также обнаружили погодно-хронологические нестыковки в рассказе директора. Этот случай удивительно точно иллюстрировал мысль, которую Мирошкин-студент вычитал то ли у Марка Блока, то ли у Эриха Соловьева, работами которых по философии истории он увлекался, о том, что в ходе войн и восстаний всегда погибают самые смелые люди, поскольку они сумели пережить страх смерти и оказались в первых, самых опасных рядах, а выживают те, кто шел за ними, менее достойные, но они-то как раз и оставляют воспоминания, не всегда адекватные, по которым потомки судят о происходивших событиях.