День проклятия
Шрифт:
— Почему нет кофе? Дэнни покачал головой.
— Мы не можем позволить себе платить тридцать долларов бонами за полкило зерен.
— Опять бобовая гниль? Он кивнул.
— Конгресс закрыл границу на карантин. Осталось только то, что выращивается в теплицах. Если вы, конечно, можете позволить себе такую роскошь.
— Тогда какао. Спасибо.
— О'кей. Я собирался отвести вас в каюту, но здесь, по-видимому, удобнее. К тому же мне бы не хотелось заставлять вас двигаться. У нас есть переносной терминал и программа опроса «Хейс-6». Кроме того, мы связались с парой экотехников
Я кивнул.
— Отлично, Мы действительно вам благодарны. — Он легонько похлопал меня по плечу. — Еще что-нибудь?
— Мне необходимо что-то против кашля. И новая кислородная маска.
— Я прикажу врачу принести все, что потребуется.
— Спасибо, сэр.
Я ответил примерно на три четверти вопросов, прежде чем закашлялся и потерял сознание.
В. Как по-хторрански будет «Моби Дик»?
О. Заливная рыба под белым соусом.
ОТРАВЛЕНИЕ ПЫЛЬЮ
Справедливости как таковой не существует. Есть только желание распределить боль на всех поровну.
Очнулся я в машине «Скорой помощи». На улице что-то происходило; через мегафон кто-то уговаривал людей разойтись.
Толпа не слушала. В неразборчивом многоголосье чувствовался вызов. Казалось, назревает очередной мятеж.
Я не мог понять, где нахожусь. Я лежал на спине, над головой нависал пластиковый потолок. Повернул голову — окно зашторено. С легкими явно творилось что-то неладное, все тело ныло от боли. Грудь онемела, и в то же время я чувствовал ее. Простыня была белой, воздух — красным. Отовсюду тянулись какие-то трубочки — к рукам, носу, рту. Однако я как-то умудрился слегка сдвинуть занавеску, чуть-чуть. Мы останавливались.
День был по-прежнему розовым — и воздух и небо… Вокруг толпились испуганные люди. На лужайках, на подъездных дорожках, но большинство — вокруг дверей приемного покоя. Некоторые явно ночевали здесь в ожидании помощи — усталые и равнодушные, с красными глазами и отекшими лицами. Неужто это начало последней эпидемии, которая окончательно сломит нашу волю к сопротивлению?
«Скорая» остановилась, и санитары перевалили меня, как мешок, на тележку. Кто-то в белом ухватился за рукоятки у изголовья, и носилки поехали — очень быстро — через море страдальцев. Кто-то расчищал нам путь в толпе. Я пытался рассмотреть людей. Ближе ко входу они стояли колонной по пять человек в ряд, изломанным, уставшим ждать строем. Я вроде бы разглядел мундиры военной полиции. Неужели кто-то собрался на нас напасть? Впрочем, нет, это было подразделение борьбы с массовыми беспорядками.
В больнице творился кошмар. Стоял сплошной гул — плакали дети, спорили и что-то доказывали взрослые кто-то кричал. Шум бил по ушам, каждый голос, казалось, звучал на грани безумия. Рядом раздался истериче-ский
— Смотрите! Еще один сраный солдат! Знаем мы та-ких! У них, видите ли, право на помощь! А остальные пусть подыхают!
Ее оттащили, и носилки покатились намного быстрее, чем раньше. Потом снова остановились — начался спор.
— Я не могу ничем помочь. Сделайте ему укол, ингаляцию и отправьте отдыхать домой…
— С розовым отравлением легких третьей степени?
— Когда появятся симптомы, привезете опять…
— Мне платят не за доставку на дом. Я подрядился поставлять вам убоину, а на этой туше уже стоит штамп. У него армейская первоочередность степени «триА-плюс», и ваш главврач уже подписал акт о приемке больного.
— А он не сказал вам, куда его положить? Забиты все коридоры…
— Это ваши проблемы. Вот, читайте…
— Я не могу! Тогда придется выкинуть кого-то на улицу. —
— Это ваши проблемы.
Неожиданно надо мной склонилось женское лицо, злое и усталое.
— Откройте глаза! — потребовала она. — Двигаться можете?
Я и говорить-то не мог, только издал звук, который даже стоном назвать нельзя. Звук перешел в кашель. Изо рта полетели розовые брызги.
Похоже, я выиграл спор. Тележка покатила еще быстрее… Сознание вернулось, когда меня перекладывали на койку. Проморгавшись от слез, я повернул голову и сощурился от света.
Отдельная палата! Я попытался протестовать, но сил не хватило даже на хрип. Я протянул руку к двери, к невидимой толпе и отчаянно замахал, несмотря на взрыв боли.
Сиделка уложила меня на подушку:
— Вам нельзя волноваться. Теперь ваш долг — лежать и не двигаться.
Это была пухленькая коротышка с абсолютно незапоминающимся маленьким личиком. Ей с одинаковым успехом могло быть и тридцать, и пятьдесят лет. Она походила на чью-нибудь незамужнюю тетушку. Но руки — на Удивление сильные. Уложив меня, она приставила к моему лицу кислородную маску.
— Постарайтесь расслабиться. Я все время буду рядом. Словно сквозь пелену я наблюдал какую-то суету.
В комнате появились люди. Что-то укололо меня в руку. Я отключился и воспарил, с интересом наблюдая за своим умиранием. Меня мяли, кололи, прослушивали, просвечивали насквозь, делали провокации широкодиапазонными вакцинами Келли, ждали результатов. Потом вакуумизировали легкие — боль при этом совершенно не соответствовала зверскому названию процедуры — и положили в гелиево-кислородную палатку.
А потом меня оставили в покое. Я продолжал витать. Реакция наступила на следующее утро. Я проснулся, кажется, уже перейдя во сне границу между жизнью и смертью. Изо всех сил я пробивался назад, но меня словно засасывало в болото. Вздохнуть я не мог.
Вокруг звенели сигналы тревоги. Я пытался закричать, но из горла не вылетело ни звука. Заметавшись на постели, я понял, что опять делаю ошибку. А потом руки коснулось что-то холодное, и я почувствовал укол в грудь. Какая-то влага потекла в горло.