Демон ревности

Бенцони Жюльетта

– Спасибо! Огромное спасибо!

Она опустилась перед настоятелем на колени, взяла его руку, чтобы поцеловать ее, но не успела этого сделать, потому что тот мягко вырвал ее:

– А теперь идите, и пусть господь бог хранит вас! Я попрошу его благословить ваши поиски, как и благословляю вас.

Мортимер преклонил колени так же, как и Фьора. Настоятель хлопнул в ладони, подзывая послушника, который должен был проводить посетителей к выходу. Прежде чем уйти, Фьора спросила:

– Я хотела бы кое-что оставить в дар этому дому в знак благодарности. Примете ли вы, ваше преосвященство…

– Спасибо за ваше намерение, но передайте свой дар лучше нашей больнице.

Пусть он поможет облегчить страдания несчастных больных.

Несколько минут спустя Мортимер и Фьора покинули обитель и оказались на широкой улице, проходящей через весь город.

– Что теперь? – спросил шотландец. – Мне кажется, что вы не хотите сразу же возвращаться домой, я не ошибся?

– Верно. Мне надо немного отдохнуть… и потом, мне кажется, что нам нужно поговорить. Попытаемся вообразить себе, что сделал Филипп, покидая этот город.

– Для телесного и душевного отдыха нет ничего лучше, чем хороший постоялый двор! Следуйте за мной!

Глава 4
Сложная ситуация

Вильнев-Сен-Андре не был похож на другие города, и Фьора смогла в этом убедиться, когда рядом с Мортимером поднималась вверх по улице, которую накануне едва смогла рассмотреть, поскольку монастырь находился у самой городской стены. С двух ее сторон стояли великолепные дворцы в окружении садов, некоторые из них были в прекрасном состоянии, другие – близки к полному разрушению.

– Это – «ливреи» кардиналов папского двора, который пребывал в Авиньоне до начала нашего века, – объяснил Мортимер. – Это что-то вроде их загородных домов.

– «Ливреи»? Странное название! Во Флоренции сказали бы – виллы…

– Это потому, – продолжил шотландец, который решительно все знал, – что каждый из этих домов строился за счет денег, полученных их хозяевами за то, что они были вынуждены уступать свои дома членам священной коллегии, уступая, конечно, и звонкую монету, за многие и многие ливры.

Некоторые из этих строений отличались строгостью линий и походили на римские дворцы, но это не были простые копии. Достаточно чуть изменить форму окна, вставить в цветные витражи изящно выделанный камень, посадить вьющуюся розу, которая как бы задалась целью закрыть старые раны обшарпанных стен, миртовый куст, виноград или акации с опьяняющим запахом, как классическая строгость тут же смягчалась. Апельсиновые и лимонные деревья распространяли дивный аромат. Над воротами висели каменные родовые гербы с сохранившимися следами позолоты, которая сверкала на них в былые годы. Крыши были уложены римской черепицей нежного розового цвета, напоминавшего нежно-розовую лужайку, раскинувшуюся под пронзительно голубым небом.

Был торговый день. На небольшой площади, усаженной по краям платанами, резные листья которых давали желанную прохладу, в высоких головных уборах, гордо выпрямившись, сидели крестьянки, похожие на древнегреческие статуи, карауля плоские корзины с птицей и лукошки, в которых, кроме сочных оливок, были представлены все богатства окрестных полей и садов. Привязанные под деревьями ослики мирно ждали того часа, когда надо будет снова возвращаться домой. Веселые голоса обменивались шутками, оттуда доносились звуки песни и мелодия флейты.

Охваченная внезапным голодом, Фьора купила кусок козьего сыра, который ей подали на виноградном листе, и гроздь сладкого винограда, которую она великодушно разделила с Мортимером.

– Вы боитесь, что вас не покормят в трактире? – с улыбкой спросил он. – Если на кухне осталось все то, что там было во время моего прошлого приезда, вам, думаю, не придется жаловаться!

– Не знаю почему, но я

умираю от голода! А кстати, что вы здесь делали? – с любопытством спросила Фьора.

– О, ничего особенного! – уклончиво ответил Мортимер. – Небольшое поручение от короля. Я провел здесь месяц, но не сказал бы, что это было самое неприятное время в моей жизни.

Дальше Фьора спрашивать не стала. Внезапно под влиянием атмосферы этой провансальской земли, которая так напоминала ей ее родную Флоренцию, изнурительное бегство в поисках покоя стало превращаться в приятный отдых, во что-то, напоминающее познавательную поездку, где о времени не думаешь, а видишь лишь то, что доставляет удовольствие. Отчаянная тоска уступила место уверенности: Филипп жив! С этого времени Фьора могла позволить себе передышку.

Под сенью собора, квадратные башни и колокольни которого, казалось, охраняли город, как наседка своих цыплят, трактир «Великий приор» смотрел на главную площадь окнами всех своих комнат, которые благоухали вербеной и другими душистыми травами. Позади дома раскинулся сад с изобилием цветущих олеандров, апельсиновых и миртовых деревьев, там росли кипарисы, сосны, кусты роз, жасмина и множество других растений, а сам сад незаметно переходил во владения аббатов из Сен-Андре. Там на холме Монто были видны руины древнего дворца кардинала Пьера Бертрана, епископа Отунского, который основал в Париже колледж с таким же названием. Этот ансамбль представлял собой одно из тех исключительных по своему воздействию на окружающих зрелищ, при которых картина природы возвышает и подчеркивает очарование произведения человеческих рук и где все соединяется, чтобы усладить зрение и привнести в душу покой.

Пока в своем дворце кардинал принимал сильных мира сего, в трактире принимали тех, кто их сопровождал, а также делали все зависящее, чтобы как-то пополнить кухонные запасы своих соседей, князей церкви. С другой стороны, жители Авиньона охотно переходили мост Сен-Бенезет, чтобы насладиться тенью местного сада и, самое главное, деликатесами кухни, известной на двадцать лье в округе.

Отъезд папского двора мог бы нанести непоправимый ущерб благосостоянию «Великого приора», но ничего похожего не произошло. Деловая жизнь в Авиньоне не замирала, банки и торговые дома имели здесь свои отделения, которых еще не было даже в Марселе. Авиньон оставался основным связующим звеном между морскими портами и крупнейшими ярмарками Лиона и Женевы, а Вильнев, хотя и принадлежал французскому королю, по-прежнему пользовался своим исключительным положением, что позволяло и «Великому приору» сохранить свою репутацию. Она даже выросла, потому что его владельцы, мэтр Жак и его жена Франсуаза, в совершенстве владели сложнейшим искусством принять любого человека, откуда бы он ни явился, да так, что лучше их это не сделал бы никто. Улыбка Франсуазы обезоружила бы даже капризную богатую вдову и вызвала бы чувство довольства у самого заядлого отшельника.

Войдя в этот дом, Фьора почувствовала, как невидимая рука сняла с ее плеч гнет усталости и тревоги, который тяготил ее в последнее время, и в то время, пока Мортимер зашел на кухню, она в сопровождении слуги прошла в комнату, пол которой был выложен розовым песчаником, а белые стены выгодно подчеркивали натертую до блеска мебель и букет из пестрых цветов, поставленный у статуи Девы Марии. Умиротворяющий шум льющейся из фонтана воды проникал в открытое окно.

Фьора сняла только обувь и плащ и тут же улеглась на застланную простынями нежно-голубого цвета постель, от которой приятно пахло хвоей и лавандой. Уснула она сразу и спала крепко.