Демон-Инквизитор
Шрифт:
Судя по всему, мое тело снова стало вырабатывать кровь. Об этом меня уведомил спутник, сказав, что я перестал напоминать кусок мрамора. Да я и сам заметил внезапно набухшие вены на руках и появление здорового оттенка кожи. А когда я прощупал пульс на шее, то убедился в том, что кровь действительно вновь стала циркулировать по телу. Двигаться стало гораздо легче, мышцы внезапно стали свободнее. Видимо, странная усталость и постоянная скованность нашли себе объяснение.
Ветер постепенно становился сильнее. По мере того, как деревьев становилось меньше, потоки воздуха вели себя все наглее. Полы моего плаща отчаянно трепыхались, и это начинало раздражать. Хотя вот клыкастому, казалось, все нипочем – шел себе в гамбезоне, расшитым яркими золотистыми узорами, и выглядел достаточно
– Тебе не кажется, что ты слишком броско оделся? – спросил я, когда мы в очередной раз остановились для перекуса.
– А что не так? – спросил клыкастый.
Я бросил взгляд на гамбезон с пышными рукавами; на штаны, украшенные на поясе бисером и пестрыми серебристыми нитями; и покачал головой, усаживаясь на землю под деревом.
– Даже и не знаю, что тебе сказать, – вздохнул я. – Ты говорил, что давно не был в деревне. А хоть что-то можешь рассказать?
По-щегольски выряженный юноша задумчиво повертел в пальцах кусок вяленого мяса и, откусив разок, пожал плечами.
– Жители странные, это все, что я помню. Почему-то мне они не нравились.
– Достаточно… содержательное описание, – кивнул я. – Может, ты все-таки помнишь хоть какие-то подробности?
Клыкастый некоторое время молча ел, сморщив лоб и о чем-то думая. А потом, активно проглотив очередной кусок мяса, радостно поделился:
– Вспомнил! – подняв указательный палец вверх, он медленно, но уверенно отчеканил. – Там я обрюхатил одну девчонку.
С тяжелым вздохом закрыв лицо рукой, я некоторое время сидел, пытаясь переварить настолько ценную информацию.
– Хорошо… хорошо, допустим, – я вновь поднял взгляд на спутника. – Помимо этого ты что-то помнишь о деревне?
– Ни капли, – мотнул головой парень. – Я давно там не бывал.
Не скрывая раздражения, я вырвал недоеденный кусок мяса из рук трапезничающего и отправил его в рот.
– Черт с тобой. Пойдем, – пробубнил я, работая челюстями и стараясь игнорировать рвотные позывы.
Подхватив сумку, я вновь вышел на тропу, по которой гулял неугомонный ветер.
– Эй, а для чего еду из рук вырывать?! – обиженно спросил клыкастый, догоняя меня.
Пожав плечами, я ничего не ответил. Во рту напряженно сидело послевкусие, оставшееся от мяса. И мне было неприятно… Я точно знал, что аромат вяленого такой же, что и раньше. И вкус прежний. Но что-то во мне было против пищи, оно негодовало, требуя чего-то другого. И я не понимал, чего оно хочет. Единственное, в чем я уверен, я голоден. Но не как человек. Хоть я не чувствую четкие границы своего желания, я понимаю его насущность. И все же я, не познав вкус настоящей пищи, не могу осознать ее необходимость. Так младенец, сидящий в утробе матери, ни разу не пробовавший еды, не сможет понять свой голод. Он лишь существует, надеясь, что пуповина подарит ему то, что нужно; что пуповина успокоит то, что младенец не может осознать и не может удовлетворить. И хоть мой желудок, подобно желудку плода, ничего не требует, я знаю, что однажды я пойму всю величину своих желаний.
– Джордан!
Я вздрогнул. Повернувшись, посмотрел на клыкастого. Тот показал за плечо и спросил:
– Ты говорил, что видел труп?
– Говорил.
– Тебя разве это не удивило?
Неопределенно пожав плечами, я отвел взгляд от спутника.
– Люди часто умирают. Чаще, чем хотелось бы.
«Ливер. Самюэль. Тот пастор… как его звали? Да что там. Весь город…» – я мрачно посмотрел на тропу, уходящую все дальше и дальше. Лишь где-то там, вдалеке, она плавно заворачивала налево, повинуясь прихотям колей. Деревьев вдалеке почти что не было. Мы скоро выйдем из леса. Правда, кое-что меня все-таки беспокоило. Горизонт вдалеке пока был неясен для меня. Я не мог увидеть четких очертаний и не мог понять его линию. Это беспокоило меня – деревья будто нарочно так выстроились, чтобы пейзаж вдалеке был
А еще меня озадачил вопрос клыкастого. Я даже и не заметил, что обнаруженный труп не особо меня удивил. Неужели я так сильно изменился? Коснувшись виска, я вспомнил о своих глазах, о перерезанном горле, о шрамах от кольев… Да, видимо, изменился.
Поворот близился. Над головой уперто шумел ветер, не желая сдаваться и принимать сопротивление веток и листвы. Те, в свою очередь, отчаянно шумели и шелестели, ропща на прихоти природы, что так небрежно отдает их на терзание гулящей стихии. А ветер спиралью закручивался среди деревьев, опускаясь все ниже, все насмешливее играя с моими волосами и одеждой. И я, недовольно сжав в кулаке половины плаща, вынужден был взывать к собственному терпению, которое исчезало словно жаба под водой. Мне в лицо то и дело насмешливо летел сор, а листья, опавшие с кустов, взвивались из-под ног, из скудного ковра превращаясь в десятки вертящихся вихрем змей. Погода портилась настолько стремительно, что не успел я привыкнуть к ветру, как тут же пришлось привыкать к громыханию грозы и вспышкам молний, кое-как пробивающимся через кроны сосен. Погода, бывшая мрачной и насупленной во время нашего пути, наконец решила выказать свое непонятное недовольство и обиду. Сверху закапало, сначала медленно, а потом все быстрее. Но я даже не попробовал накинуть капюшон: ветер все равно бы его сорвал.
Клыкастый шел нахмуренный, и вся его поза выражала недовольство резко испортившейся погодой. Прическа его, и без того безумная, окончательно растрепалась, превратившись в подобие красных завитушек и рожек, которые, под весом воды, все больше опускались вниз, бессильно свешиваясь. Это было бы забавно, если бы мне самому не заливало за ворот.
Дорога резко завернула влево. Мы дошли до поворота, и когда мы его миновали – небо и земля открылись нашим взорам. И контраст между ними был ужасающим. Внизу, под нами, до самой далекой дали раскинулась долина, испещренная огромными камнями, редкими деревьями и домами. И лишь ближе к краю горизонта, видимому нами, булыжников становилось настолько много, что ни дом, ни куст посадить невозможно. Там будто поселились останки чьего-то тела, и каждый камень – словно кусок кости. А сверху на все это лился дождь: крупные капли сыпались, выблескивая в свете заходящего солнца словно драгоценные камни. Яркий оранжевый диск, чей кусочек еще вздымался над краем земли, бессильно светил, но все с большей безнадежностью скрывался за горизонтом, умывая руки перед этой тяжелой, почти невозможной задачей разогнать тучи. Те чернейшими пятнами надвигались прямо на нас, и в их мрачном движении читалось: «Наслаждайтесь тишиной и покоем, потому что то, что сейчас гремит над вашими головами – лишь предвестник нашего прихода». И почему-то мы с клыкастым поверили этому безоговорочно.
– Придется спускаться! – прокричал я, стараясь перекрыть свист ветра и шум воды, что здесь, над долиной, звучали еще громче, чем в лесу.
– А ты что, – клыкастый с насмешкой взглянул на меня, но в глазах его читалось недоумение человека, стоящего перед накатывающей на него безысходной опасностью, – дождика испугался?! Ты ведь бессмертный!
– Не знаю как ты, – проорал я, – но мне до одури не хочется проверять, кто сильнее – мой один-единственный орган или целая буря!
Мой спутник развел руками и, насколько мог, пафосно прокричал:
– Так и быть, придется помочь тебе поскорее добраться до тех теплых и прогретых домиков!
Я посмотрел вниз. Мой взгляд не сразу, но все же выцепил то, что помогло бы нам спуститься в долину: склон под нами был крутой, но он весь был усеян камнями разных размеров. Если прикинуть и правильно выбрать маршрут, то, слезая по булыжникам, может и удалось бы добраться до низа в целости. Единственная проблема, под нашими ботинками – обрыв, и первый же камень внизу был неровным, да и на таком расстоянии, что если я бы еще смог кое-как спрыгнуть, свесившись с края, то вот в клыкастом я был не уверен. Наша с ним разница в росте могла оказаться для него фатальной, потому что падать до камня ему чуть больше. Если клыкастый не устоит на ногах, то свалиться с такого булыжника и полететь вниз – легче простого… Я заметил, что красноволосый смотрит на тот же камень.