Дело смерти
Шрифт:
Он изучает меня своими холодными серыми глазами, цвет которых напоминает о резкой смене погоды. Температура снова начинает подниматься с каждой секундой.
Хмурюсь, понимая, что он, должно быть, следил за мной.
— Ты снова был на медвежьей патрульной службе?
Он слегка качает головой и сглатывает. У него великолепная шея — такое я никогда раньше не замечала у мужчин. Затем мой взгляд перемещается на его губы, полные и твердые, губы, которые я никогда не целовала в своих снах.
Его рот выглядит так, будто он скрывает секреты.
—
— Ты уже говорил.
Он сочувственно наклоняет голову.
— Я знаю, что случилось прошлой ночью. Тебе не стоит бродить одной по лесу с травмой головы.
— Значит, ты мой ангел-хранитель?
— Ничей я не ангел, — мрачно говорит он. Кладет руку мне на поясницу. — Но хочется думать, что я могу защитить тебя. Пойдем. Давай вернемся. Не пропускай завтрак.
— Защитить меня от чего? — спрашиваю я, когда мы идем рядом. Его рука задерживается на несколько секунд, прежде чем он ее убирает.
— От тебя самой, — отвечает он.
— Ты ничего обо мне не знаешь, — говорю я раздраженно.
— Ты постоянно это говоришь, но с каждым днем я узнаю о тебе все больше и больше, — тихо произносит он, сцепив руки за спиной. — Однажды я узнаю все.
От его уверенности у меня замирает сердце.
— Тебе не понравится то, что ты узнаешь.
— То, что я уже узнал, мне нравится, — говорит он, пристально глядя на меня. — Очень нравится. — Кинкейд прочищает горло и отводит взгляд. — Это место может играть с твоим разумом, Сид. Уверен, ты уже начинаешь это понимать. Изоляция…
— Это только из-за изоляции? — спрашиваю я.
Его темные брови сходятся на переносице.
— Что ты имеешь в виду?
Я пожимаю плечами.
— Не знаю. Просто кажется, что в этом месте есть что-то еще. Что-то, чего я не могу объяснить.
— Например, бешеные волки в лесу?
— Что-то вроде того, — облизываю губы, не уверенная, стоит ли продолжать.
«Не рассказывай ему все», — думаю я.
Он громко выдыхает.
— Мы часто говорим об изоляции здесь и отсутствии связи с внешним миром, по крайней мере, для студентов, но это действительно может сыграть злую шутку с разумом. Настолько сильную, что студенты становятся опасны для самих себя. — Он делает паузу. — Всегда существует угроза самоубийства.
Последние слова он произносит так тихо, что я не сразу их слышу.
Я останавливаюсь.
— Ты хочешь сказать, что кто-то покончил с собой? Здесь?
Он поворачивается ко мне.
— Да. Первая смерть была самой тяжелой.
— Первая смерть? Сколько всего людей здесь умерло?
Он смотрит на меня, сжимая челюсти.
— Четверо.
ГЛАВА 14
— Четыре? Здесь произошло четыре самоубийства? — повторяю я, чувствуя, как в желудке все переворачивается. — О боже. Все они были студентами?
— Трое студентов, — отвечает Кинкейд, отводя взгляд в сторону леса, глядя остекленевшим взглядом. — И один исследователь.
— Черт возьми, —
— Это не смешно, Сид, — говорит он холодным тоном.
Мои глаза расширяются.
— Я не считаю это смешным. Это ужасно. Разве не должны об этом сообщать? Разве это не должно попасть в новости?
— То, что происходит здесь, никогда не попадает в новости, если только Мадрона это не одобрит, — говорит он с горечью в голосе. — После третьей смерти мы установили меры предосторожности.
— Консультация психолога — это мера предосторожности? — спрашиваю я недоверчиво. — Без обид.
Это могло бы объяснить, почему он должен записывать все. Возможно, он просматривает записи в поисках признаков.
Надеюсь, черт возьми, он не найдет их во мне.
— Да, это так.
— Но ты только что сказал, что после третьей смерти начал проводить консультации. Когда же произошла четвертая смерть?
— Это был исследователь, пару лет назад, — тихо говорит он. — Это было… неожиданно.
Я качаю головой.
— Черт. Значит, тебя вызвали сюда только для того, чтобы попытаться уберечь студентов и исследователей от смерти? Я не давлю, ничего такого.
Он усмехается, его серьезное выражение лица немного смягчается.
— Нет, на самом деле. Я здесь не потому, что психолог. Я нейрохирург. Им нужен был специалист, когда они начали клинические испытания. Конечно, у меня есть лицензия на психологическую практику. Эти две области тесно связаны.
— Ты нейрохирург? — каким-то образом он стал для меня еще привлекательнее.
— Да, и я слышал все шутки про операции на мозге, поверь мне, — говорит он, слегка улыбаясь, снова продолжая идти. — Честно говоря, я больше предпочитаю психологию. Люди меня завораживают. Мозг сам по себе интересен, но именно люди, обладающие мозгом, ну, если быть сентиментальным, они придают моей работе смысл.
Я следую за ним, когда он сворачивает на узкую оленью тропу.
— Куда мы идем?
— Назад к корпусу, — говорит он, оглядываясь через плечо. — Завтрак обязателен.
— Честно говоря, я больше не голодна, — говорю я. — Я бы лучше поговорила с тобой.
Хочу узнать больше о самоубийствах.
Хочу узнать больше о тебе.
Он некоторое время молчит. Мы идем, опавшие ветки хрустят, а рядом с ольхой перекликаются малиновки.
— Хорошо, — говорит он. — Мы можем поговорить на моей лодке. Если ты не против, конечно.
Внутри меня вспыхивает радость. Он приглашает меня на свою лодку?
— Я не против, — говорю я, внезапно чувствуя себя ужасно застенчивой. Я снова прикладываю платок к носу, к счастью, кровотечение остановилось. — Умоюсь хотя бы, чтобы студенты не заметили кровь.