Дама с камелиями
Шрифт:
Я прошел в уборную, открыл окно и несколько раз позвал Прюданс. Окно мадам Дювернуа не открывалось.
Тогда я спустился к швейцару и спросил, приходила ли мадемуазель Готье сюда днем.
— Да, — ответил он, — с мадам Дювернуа.
— Она ничего не велела мне передать?
— Ничего.
— А куда они потом отправились?
— Они сели в экипаж.
— В какой экипаж?
— Собственный.
Что все это значило?
Я позвонил у соседнего подъезда.
— Вам к кому, барин? — спросил швейцар, отворив мне дверь.
— К мадам Дювернуа.
—
— Вы наверное знаете?
— Да, барин, вот письмо для нее, оно лежит со вчерашнего вечера, и я еще его не передавал.
И швейцар показал мне письмо, на которое я машинально посмотрел.
Я узнал почерк Маргариты и взял письмо.
На конверте было сказано:
«Мадам Дювернуа для передачи господину Дювалю».
— Это для меня письмо, — сказал я швейцару и показал ему на адрес.
— Ах, вы господин Дюваль? — спросил швейцар.
— Да.
— Теперь я вас узнаю, вы часто бываете у мадам Дювернуа.
На улице я тотчас разорвал конверт.
Если бы у ног моих ударила молния, я бы не так испугался, как прочтя это письмо.
«Когда вы будете читать это письмо, Арман, я буду уже любовницей другого. Между нами все кончено.
Возвращайтесь к отцу, мой друг, поезжайте к вашей сестре, чистой девушке, которая не знает о нашей грязи, и около нее вы забудете скоро те страдания, которые вам причинила погибшая девушка Маргарита Готье. Вы любили ее, и вам она обязана единственными счастливыми моментами своей жизни, которая, по счастью, недолго протянется».
Когда я прочел последние слова, мне показалось, что я сошел с ума.
Одно мгновение я боялся упасть на мостовую. Облако застилало мне глаза, и кровь стучала в висках.
Однако я пришел в себя, оглянулся кругом, удивленный, что жизнь по-прежнему идет дальше независимо от моего несчастья.
Я не был достаточно силен, чтобы перенести в одиночестве удар, который мне нанесла Маргарита.
Тогда я вспомнил, что отец тут, в городе, что через десять минут я могу быть около него и что он всегда разделит мою печаль.
Я побежал, как сумасшедший, как вор, в гостиницу «Париж»: ключ был в дверях комнаты отца. Я вошел.
Он читал. Судя по тому, что он почти не удивился моему приходу, можно было подумать, что он меня ждал.
Я бросился к нему в объятия и, не сказав ни слова, протянул ему письмо Маргариты и упал перед его постелью, залившись слезами.
XXIII
Когда жизнь приняла свое обычное течение, я никак не мог освоиться с мыслью, что начинающийся день не будет для меня похож на предыдущие. Временами мне казалось, что только какие-то обстоятельства, случайно забытые мною, заставили меня провести ночь не с Маргаритой, но когда я вернусь в Буживаль, я найду ее в таком же беспокойстве, в каком был я сам, и она спросит меня, почему я так долго не возвращался.
Когда
Я должен был время от времени перечитывать письмо Маргариты, чтобы убедиться, что все это не сон.
Изможденный нравственным потрясением, я не в силах был двигаться. Беспокойство, ночная прогулка, неожиданная новость подкосили меня. Отец воспользовался этой полной расслабленностью и получил мое формальное согласие поехать с ним.
Я обещал все, что он хотел. Я был не в силах спорить и нуждался в сильной поддержке, чтобы продолжать жить после того, что случилось.
Я был счастлив уже тем, что отец хочет поддержать меня в таком горе.
Помню только, что в тот же день, часов в пять, он усадил меня в почтовую карету. Не сказав мне ни слова, велел уложить мои вещи, привязать сундуки сзади кареты и уехал вместе со мной.
Я понял, что сделал, только тогда, когда город исчез из моих глаз и пустынная дорога напомнила мне о пустоте в моем сердце. Слезы снова полились у меня из глаз.
Отец понял, что даже его слова не могут меня утешить, и дал мне выплакаться. Он не произносил ни слова, только изредка пожимал мне руку, как бы напоминая, что рядом сидит друг.
Ночью я спал. Мне снилась Маргарита. Я внезапно проснулся, не понимая, почему я в карете. Потом я вспомнил все и уронил голову на грудь.
Я не решался заговорить с отцом, боялся, что он мне скажет: «Ты видишь, я был прав, когда не верил в любовь этой женщины».
Но он не воспользовался своим положением и за всю дорогу до С. ни разу не заговаривал о том событии, которое заставило меня уехать.
Когда я здоровался с сестрой, я вспомнил слова из письма Маргариты, относившиеся к ней, но мне было ясно, что, как ни хороша была моя сестра, она не могла меня заставить забыть любовницу.
Начался сезон охоты, отец думал, что это может меня развлечь. Он устраивал охотничьи прогулки с соседями и знакомыми. Я участвовал в них без отвращения, но и без увлечения, с тем равнодушием, которое было так характерно для меня со времени моего отъезда.
Мы загоняли дичь в сеть. Меня ставили на пост, рядом со мной лежало незаряженное ружье, и я мечтал. Я смотрел на плывущие мимо облака и давал полную свободу мыслям. Время от времени какой-нибудь охотник окликал меня и показывал зайца в десяти шагах.
Все эти подробности не ускользали от внимания отца, и его не обманывало мое внешнее спокойствие. Он отлично понимал, что, несмотря на мое подавленное состояние, у меня должен наступить сильный, может быть, даже опасный перелом. Стараясь не давать мне этого заметить, он прилагал все усилия, чтобы меня развлечь.
Моя сестра, конечно, не была посвящена во все эти события и не понимала, почему, такой веселый прежде, я стал теперь задумчив и печален.
Иногда, застигнутый врасплох в своей печали беспокойным взором отца, я брал его руку и пожимал ее, как бы безмолвно прося прощения за неприятность, которую я помимо своей воли ему причинил.