Дама с камелиями

Дюма-сын Александр

— Так вы отказываетесь?

— Да.

— Вы предпочитаете меня любить даром? Но на это я не согласен. Подумайте, дорогая Олимпия: если бы я вам прислал через кого-нибудь эти триста луидоров на тех же условиях, вы бы приняли их. Я предпочел лично вести переговоры. Берите деньги и не доискивайтесь причины, которая меня заставляет так поступать. Ведь вы сами говорите, что красивы и что нет ничего удивительного в моей любви к вам.

Маргарита тоже была содержанка, но я никогда не решился бы сказать ей в первый же день знакомства то, что сказал этой женщине. Маргариту я

любил, а в ней угадал инстинкты, которых не было у Маргариты, и в ту самую минуту, когда я предлагал эту сделку Олимпии, она мне не нравилась, несмотря на свою выдающуюся красоту.

Конечно, она согласилась, и в полдень я ушел от нее ее любовником, но я оставил ее постель, не унося с собой воспоминаний о ласках и словах любви, которыми она считала себя обязанной меня осыпать за шесть тысяч франков, полученных от меня.

А между тем из-за нее многие разорялись.

Начиная с этого дня начались муки Маргариты. Олимпия и она перестали видеться, само собой понятно почему. Я дал своей новой любовнице экипаж, драгоценности, я играл, — словом, проделывал все глупости, свойственные человеку, влюбленному в такую женщину, как Олимпия. Слух о моей новой страсти сейчас же распространился.

Даже Прюданс поддалась на эту удочку и поверила, что я совершенно забыл Маргариту. Маргарита не то угадала причины, побуждавшие меня так поступать, не то поверила, как и остальные, но во всяком случае она с достоинством сносила обиды, которые я наносил ей каждый день. Однако она очень страдала и с каждым днем становилась все бледнее и бледнее, все печальнее и печальнее. Моя любовь к ней, перешедшая уже как бы в ненависть, наслаждалась видом этой бесконечной печали. Часто, когда я доходил до постыдной жестокости, Маргарита смотрела на меня таким умоляющим взглядом, что я краснел за свое поведение и был готов просить у нее прощения.

Но это раскаяние длилось не больше секунды. Олимпия отбросила в сторону всякое самолюбие, она поняла, что, нанося обиды Маргарите, она добьется от меня всего, и постоянно меня подстрекала против нее, пользовалась всяким случаем, чтобы надругаться над ней, с неуклонной подлостью женщины, находящейся под защитой мужчины.

Маргарита перестала бывать на балах, в театрах из опасения встретиться с нами — с Олимпией и со мной. Тогда на смену непосредственной грубости пришли анонимные письма. Не было такой гадости, которую я не заставлял бы мою любовницу рассказывать о Маргарите или сам не рассказывал бы.

Нужно было сойти с ума, чтобы дойти до этого. Я был похож на человека, опьяненного плохим вином: он перестает принадлежать себе и способен на преступления, сам того не сознавая. И все-таки я считал себя жертвой. Спокойствие без тени презрения, чувство собственного достоинства без оттенка негодования — вот чем Маргарита отвечала на все мои нападки, и это ставило ее в моих глазах гораздо выше и восстанавливало меня еще больше против нее.

Однажды вечером Олимпия где-то была и встретилась с Маргаритой. На этот раз она не пощадила глупую девушку, которая ее оскорбляла, и та должна была ретироваться. Олимпия вернулась взбешенная, а Маргариту унесли в обмороке.

Вернувшись, Олимпия

сказала мне, что Маргарита, увидев ее одну, решила отомстить ей за то, что она моя любовница. Я должен был потребовать от Маргариты, чтобы она относилась с уважением к женщине, которую я люблю.

Конечно, я согласился на это, и все жестокое, все отвратительно гадкое, что я мог придумать, вложил в письмо и отправил в тот же день.

На этот раз удар оказался слишком сильный, и бедняжка не могла снести его безмолвно.

Я не сомневался, что ответ будет, и решил весь день просидеть дома.

Около двух часов позвонили и вошла Прюданс.

Я пытался придать своему лицу безразличное выражение и спросил у нее, чем я обязан ее посещению, но на этот раз мадам Дювернуа не была весело настроена. Она ответила мне серьезным тоном, что со времени моего приезда, то есть уже три недели, я пользовался всяким случаем, чтобы обидеть Маргариту. Это ее расстраивает, а вчерашняя сцена и мое сегодняшнее письмо уложили ее в постель.

Словом, Маргарита просила у меня пощады, не упрекая меня ни в чем, и признавалась, что у нее нет больше ни физических, ни моральных сил переносить мои оскорбления.

— Мадемуазель Готье, — сказал я Прюданс, — имела право меня прогнать, но я никогда ей не позволю оскорблять женщину, которую я люблю, под предлогом, что эта женщина моя любовница.

— Мой друг, — сказала Прюданс, — вы находитесь под влиянием глупой и бессердечной девушки. Правда, вы в нее влюблены, но нельзя же из-за этого мучить женщину, которая не может защищаться.

— Пускай мадемуазель Готье пришлет своего графа N., и наши силы будут равны.

— Вы отлично знаете, что она этого не сделает. Итак, милый Арман, оставьте ее в покое. Если бы вы ее видели, вам стало бы стыдно за ваше поведение. Она бледна, кашляет и недолго проживет. — И, протянув мне руку, Прюданс добавила: — Зайдите к ней, она будет рада.

— У меня нет охоты встречаться с графом N.

— Граф N. никогда не бывает у нее. Она не выносит его.

— Если Маргарита хочет меня видеть, она знает, где я живу, пускай она придет, а я носу не покажу на улицу д'Антэн.

— А вы хорошо ее примете?

— Прекрасно.

— Отлично, я уверена, что она придет.

— Пускай приходит.

— Вы выйдете сегодня?

— Я буду дома весь вечер.

— Я передам ей.

Прюданс уехала.

Я даже не написал Олимпии, что не приду к ней. Я с ней не стеснялся. Я проводил с ней не больше одной ночи в неделю. Мне кажется, она развлекалась с каким-то актером из бульварного театра.

Я пошел обедать и сейчас же вернулся. Я велел затопить все печи и отослал Жозефа.

Не могу вам передать, какие противоположные чувства боролись во мне во время ожидания, но, когда около девяти часов я услышал звонок, все эти чувства вылились в такое сильное волнение, что я должен был прислониться к стене, чтобы не упасть, прежде чем отворить дверь.

К счастью, передняя была полуосвещена и перемена в моем лице была не так заметна.

Маргарита вошла. Она была вся в черном и под вуалью. Я едва угадывал ее черты под кружевом.