Дама с камелиями
Шрифт:
На это я могла дать только один ответ, не правда ли? Представить ему доказательства, что с тех пор, как я стала вашей любовницей, никакая жертва меня не устрашала, лишь бы остаться вам верной и не брать у вас больше денег, чем вы могли дать. Я показала квитанции из ломбарда, расписки тех людей, которым я продала вещи, не принятые в заклад, рассказала о своем решении продать всю свою обстановку, чтобы заплатить долги и жить с вами, не будучи вам в тягость. Я рассказала о нашем счастье, о том, что вы мне открыли жизнь спокойную и счастливую, и в конце концов он поверил очевидности, протянул мне руку и попросил у меня извинения за свое поведение.
Потом он сказал:
«Теперь,
Я задрожала при этом предисловии.
Ваш отец приблизился ко мне, взял обе мои руки и продолжал серьезным голосом:
«Дитя мое, пожалуйста, не истолкуйте в дурную сторону то, что я вам скажу. Поймите только, что жизнь ставит иногда нашему сердцу суровые задачи, но их нужно выполнять. Вы добрая, и ваше сердце способно на великодушие, незнакомое многим другим женщинам, которые, может быть, и презирают вас, но недостойны сравняться с вами. Но подумайте только: кроме любовницы есть еще семья, кроме любви есть обязанность. После возраста, когда господствуют страсти, наступает другой возраст, когда человек должен занять серьезное положение в обществе, должен заслужить уважение. У моего сына нет состояния, но он хочет пожертвовать для вас наследством матери. Если он примет от вас дар, который вы хотите ему принести, честь и достоинство обязывают его обеспечить вас на случай несчастья. Но он не может принять вашей жертвы, потому что свет, которого вы не знаете, истолкует превратно его согласие и запятнает наше имя. Никто не поинтересуется спросить себя, любит ли вас Арман и любите ли вы его, является ли эта взаимная любовь счастьем для него и спасением для вас. Все отметят только то, что Арман Дюваль позволил своей содержанке, — простите, дитя мое, за все, что я вам должен сказать, — продать для него все, что у нее было. Наступит когда-нибудь день упреков и сожаления, будьте уверены, что и для вас этот день настанет, и вы оба окажетесь скованными цепью, которую не сумеете порвать. Что вы будете тогда делать? Ваша молодость будет потеряна, будущее моего сына разрушено, а я, его отец, получу благодарность только от одного из своих детей, а ждал от обоих.
Вы молоды, красивы, жизнь вас утешит. У вас благородное сердце, и воспоминание о хорошем поступке искупит для вас многое в прошлом. За те полгода, что Арман знаком с вами, он забыл меня. Я писал ему четыре раза, а он и не подумал мне ответить. Я мог умереть, и он не узнал бы этого!
Даже если бы вы приняли решение жить иначе, чем вы жили до сих пор, Арман, с его любовью к вам, не допустит затворничества, на которое вас обрекают его скромные средства и для которого не создана ваша красота. Неизвестно, что он предпримет! Он играл, я знаю, он ничего вам об этом не говорил, я это тоже знаю, и в момент опьянения он мог потерять часть того, что я собирал долгие годы в приданое своей дочери, для него и на свою старость. То, что могло случиться раньше, может случиться в будущем. А уверены ли вы в том, что жизнь, которую вы покинете для него, не прельстит вас снова?
Уверены ли вы в том, что, полюбив его, вы не полюбите никого другого? А может быть, вы будете страдать от оков, которые ваша связь наложит на жизнь вашего любовника, и не сумеете его утешить, если с течением лет грезы любви сменятся честолюбием? Подумайте обо всем этом, сударыня. Вы любите Армана, докажите это ему единственным способом, который вам остается: пожертвуйте ради его будущего вашей сегодняшней любовью. Никакого несчастья еще не произошло, но оно произойдет, и, может быть, даже еще большее, чем я предвижу. Арман может приревновать человека, который вас любил, он может его оскорбить, вызвать на дуэль, быть убитым. Подумайте, как вы ответите отцу за жизнь сына?
В конце концов, дитя мое, не скрою от вас последней причины
Чувствуете ли вы право и силу сломать его? Умоляю вас во имя вашей любви и вашего раскаяния, Маргарита, не нарушайте счастья моей дочери…»
Я молча плакала, мой друг, перед всеми этими доводами, которые я сама себе часто приводила и которые в устах вашего отца получали еще большую определенность. Я говорила себе все то, что ваш отец не решался мне сказать и что часто просилось у него на язык: что я все-таки содержанка и, как бы ни оправдывала нашу связь, она всегда будет носить характер расчета, что моя прошлая жизнь не дает мне никакого права мечтать о подобном счастье и что я брала на себя ответственность, которая шла вразрез с моими привычками и моей репутацией. Я любила вас, Арман. Отеческая манера разговора, чистые чувства, которые господин Дюваль пробуждал во мне, уважение этого старика, которое я заслужила, ваше уважение, в котором я была уверена, — все это вызывало в моем сердце благородные чувства. Они возвышали меня в моих собственных глазах и рождали незнакомые до тех пор святые стремления. Когда я думала, что этот старик, который вымаливал у меня будущее своего сына, велит когда-нибудь своей дочери упоминать мое имя в своих молитвах, как имя неизвестного друга, я вся преображалась и гордилась собой.
Острота момента, может быть, усиливала мои под линные чувства, но я это действительно испытывала, мой друг. И эти новые чувства заставляли умолкнуть возражения, которые мне нашептывали воспоминания о счастливых днях, проведенных с вами.
«Хорошо, — сказала я вашему отцу, вытирая слезы. — Вы верите, что я люблю вашего сына?»
«Да», — сказал господин Дюваль.
«Бескорыстной любовью?»
«Да».
«Верите вы, что в этой любви заключались для меня все надежды, мечты и оправдание моей жизни?»
«Твердо верю».
«Ну так поцелуйте меня, как вы поцеловали бы вашу дочь, и клянусь вам, что этот поцелуй, единственно чистый поцелуй за всю мою жизнь, даст мне силы бороться с моей любовью и что раньше чем через неделю ваш сын вернется к вам. Он будет страдать некоторое время, но будет исцелен на всю жизнь».
«У вас благородное сердце, — сказал ваш отец, целуя меня в лоб. — Бог вас вознаградит за ваше намерение, но я боюсь, что вы не справитесь с моим сыном».
«О, будьте спокойны, он будет меня ненавидеть!»
Нужно было создать между нами какую-нибудь непроходимую преграду — как для одного, так и для другого.
Я написала Прюданс, что принимаю предложение графа П., и просила ему передать, что буду ужинать с ним и с ней.
Я запечатала письмо и просила вашего отца, не говоря ему о его содержании, передать его по назначению по приезде в Париж.
Он спросил меня о содержании. «Дело идет о счастье вашего сына», — ответила я.
Ваш отец поцеловал меня в последний раз. Я почувствовала на своем лбу слезы благодарности, которые как бы искупали ошибки моего прошлого, и в тот момент, когда я согласилась отдаться другому человеку, я сияла от гордости, думая о том, что я покупала этой дорогой ценой.