Дама с камелиями
Шрифт:
У меня оставалось еще пять тысяч годового дохода, который я имел от отца, и, как бы ни сложились обстоятельства, мне всегда хватило бы этих денег.
Я не сообщил Маргарите о своем решении, убежденный, что она откажется от этого дара.
Эту ренту я получал с закладной в шестьдесят тысяч на дом, которого я никогда не видел. Я знал только, что каждые три месяца нотариус отца, старый друг нашей семьи, передавал в мое распоряжение семьсот пятьдесят франков.
В тот день, когда мы с Маргаритой поехали в Париж искать квартиру, я отправился к нотариусу и спросил,
Он мне ничего не возразил, хотя звание нотариуса и друга семьи давало ему на это право, и сказал мне, что постарается устроить все как можно лучше.
Я просил его, конечно, о соблюдении строжайшей тайны перед отцом и пошел за Маргаритой, которая меня ждала у Жюли Дюпре. Она предпочла зайти к ней, чем пойти выслушивать нравоучения Прюданс.
Мы принялись за поиски квартиры. Все те, которые мы видели, Маргарита находила слишком дорогими, а я — слишком простыми. Наконец, мы нашли подходящую: в самой тихой части Парижа маленький флигелек, отделенный от главного дома. Позади него был окруженный высоким забором прелестный сад, который отделял нас от соседей, но вместе с тем не закрывал вид на окрестности. Лучшего мы и желать не могли.
Я отправился к себе, чтобы отказаться от квартиры, а Маргарита пошла к поверенному, который уже делал как-то раз для ее знакомой то, что теперь нужно было сделать для нее.
Мы встретились у Прюданс. Маргарита была в восторге. Этот поверенный обещал ей уплатить все долги, выдать в этом расписку и передать ей еще двадцать тысяч франков от продажи обстановки.
Вы видели по тем ценам, которые были на аукционе, что он еще заработал бы на своей клиентке тысяч тридцать.
Мы уехали веселые в Буживаль и продолжали обмениваться планами на будущее, которое нам рисовалось в самых радужных красках благодаря нашей беззаботности и особенно нашей любви.
Неделю спустя мы сидели за завтраком, когда Нанина доложила, что меня ждет мой слуга.
Я велел позвать его.
— Барин, — сказал он, — ваш батюшка приехал в Париж и просит вас сейчас же пожаловать на вашу квартиру.
В этом сообщении не было ничего удивительного, но мы с Маргаритой переглянулись. Нам почудилось в нем несчастье.
Она мне ничего не сказала о своем впечатлении, но я понял и ответил пожатием руки.
— Не бойся ничего, — сказал я.
— Возвращайся поскорее, — шептала Маргарита, целуя меня, — я буду ждать тебя у окна.
Я послал Жозефа вперед сказать отцу, что я сейчас приеду, через два часа я был на улице Прованс.
XX
Отец в халате сидел в моей гостиной и писал.
По тому, как он взглянул на меня при моем появлении, я понял, что мне предстоит серьезный разговор. Однако я поздоровался с ним так, как будто ничего не прочел у него в глазах.
— Когда вы приехали, батюшка?
— Вчера вечером.
— Вы остановились,
— Да.
— Мне очень жаль, что я не мог вас встретить.
Я ждал сейчас же после этих слов нравоучения, которое читал на холодном, лице отца, но он ничего не ответил, запечатал письмо и велел Жозефу отправить его на почту.
Когда мы остались одни, отец встал и сказал, прислонившись к камину:
— Нам предстоит, милый Арман, очень серьезный разговор.
— Я слушаю вас, батюшка.
— Ты мне обещаешь быть откровенным?
— Как всегда.
— Правда ли, что ты живешь с Маргаритой Готье?
— Да.
— Ты знаешь, кто эта женщина?
— Кокотка.
— Из-за нее ты не приехал погостить к нам с сестрой?
— Да, батюшка.
— Ты очень любишь эту женщину?
— Вы сами видите, батюшка, раз я мог не исполнить своей священной обязанности, в чем я теперь прошу у вас смиренно прощения.
Отец, по-видимому, не ждал от меня таких категорических ответов, он подумал немного и сказал:
— Надеюсь, ты понимаешь, что нельзя всю жизнь так жить.
— Я боюсь этого, батюшка, но не согласен с этим.
— Но вы должны были подумать, — продолжал отец более сухим тоном, — что я этого не допущу.
— Я полагал, что, пока не делаю ничего такого, что может бросить тень на ваше имя и фамильную честь, могу жить так, как живу, и это меня немного успокаивало.
Страсть закаляет. Я был готов на какую угодно борьбу, даже с отцом, лишь бы сохранить Маргариту.
— Ну, теперь, пора положить этому конец.
— Почему, батюшка?
— Потому, что ваше теперешнее поведение оскорбляет фамильную честь, которой вы дорожите, по вашим словам.
— Я не понимаю ваших слов.
— Я объяснюсь. Я ничего не имею против того, что у вас есть любовница и что вы ей платите. Всякий порядочный человек обязан оплачивать любовь подобной женщины, но вы забываете для нее все святые чувства, вы допускаете, чтобы слухи о вашей распутной жизни доходили до моего дома и бросали тень на честное имя, которое я вам дал. Этого не должно быть, и этого я не допущу.
— Позвольте вам заметить, батюшка, что те, кто вам дал подобные сведения на мой счет, сами плохо осведомлены. Я — любовник мадемуазель Готье, живу с ней, — и в этом нет ничего предосудительного. Я не даю мадемуазель Готье имени, которое я получил от вас, трачу на нее столько, сколько позволяют мои средства, я не сделал ни одного долга и, наконец, не попадал ни разу в такое положение, которое могло бы дать отцу право сказать своему сыну то, что вы мне говорите.
— Отец всегда имеет право указать своему сыну, что он стоит на дурной дороге. Вы еще не сделали ничего дурного, но вы можете сделать.
— Батюшка!
— Сударь, я лучше вас знаю жизнь. Чистые чувства бывают только у безупречно чистых женщин. Всякая Манон может создать Де Грие, а времена и нравы переменились. Мы не должны повторять старых ошибок. Я требую, чтобы вы бросили вашу любовницу.
— Мне очень жаль, что я не могу вас послушаться, батюшка, это невозможно.
— Я вас заставлю.