Да пошли вы все!.. Повесть

Троичанин Макар

Но вредный старикашка не согласился.

– Ты просто не хочешь признаться даже себе, что живёшь не так, как хотелось бы, и не так, как надо, потому, что не способен изменить ни себя, ни свою жизнь. Кишка тонка!

– Может быть, - не стал обижаться на правду плывущий по течению, в чём не хотел признаваться. – Я, безусловно, не Лёва Толстой. Это он, глыба, убеждённый в своём учении непротивления злу, маялся с ним всю жизнь, а когда в конце жизни понял, что оно нужно только корыстным проходимцам, а не народу, нашёл в себе силы уйти и от неблагодарного народа и от обманутого

себя. Мне этого не дано, мне можно только сдохнуть, если вдруг пойму, что вся жизнь прошла прахом, а мне этого не хочется.

Пётр Алексеевич налил чаю покрепче, бросил туда две дольки лимона, заставив Ивана Ильича поморщиться от кислоты.

– Глыбе, конечно, труднее сдвинуться с места, чем нам, пыльным камешкам, - стоял на своём добрый доктор и давил на больную мозоль хозяина. – Но надо. Так заповедано мудрецами, предками и, если не возражаешь, богом. Помнишь: каждый живущий на земле должен, чтобы чтили потомки, родить сына…

– Не получилось, - огорчённо вздохнул бракодел.

– …посадить дерево…

– Посадил, но все на улицах зачахли, - признался и в этой промашке неудачливый лесовод.

– …и построить дом.

– Архаика, - хмыкнул несостоявшийся строитель. – Теперь никто не строит, а по-ку-пают. На ворованные деньги.

Курочкин выхлебал кислятину, не поморщившись, до того был увлечён темой и раздосадован позицией собеседника.

– Конечно, не надо понимать древние требования дословно. Понятно, что под рождением сына понимается обучение продолжателя дела…

– Не обучал и не думаю, - опять занудил бездельник.

– …под высаженным деревом – плоды труда, необходимые и полезные людям…

– В архиве, - безнадёжно вздохнул бездарный садовод.

– …а под домом – большое дело, созданное для продолжения потомками и соратниками.

– Всю жизнь занимаюсь мелочами, - пробрюзжал индивидуалист. – Мне нет дела до потомков, которых нет, и соратников, ушмыгивающих от дела ради выгоды, - вспомнил про Шматко.

Пётр Алексеевич встал и отошёл к окну, как будто не желая оставаться рядом с великовозрастным бестолковым юнцом.

– Человек, если он настоящий человек, должен оставить след на земле, - сказал убеждённо. – Любой, но значимый для потомков. Чтобы не зачах гомо сапиенс.

– А надо ли? – чванился один их последних. – И так до того наследили, что и дышать нечем, и выйти на природу негде.

Ревнитель разумной человеческой мысли, связывающей человеков в разумное прогрессирующее сообщество, не обратил внимания на пошлый лепет хозяина и постарался полностью разрядиться разумной мыслью, до понимания:

– Домом может быть и хорошая книга. Больше того: по моему глубокому убеждению, печатное слово – самый надёжный и самый ценный след разумного человека для будущего. Оно, слово, появилось первым и исчезнет последним, вместе с гибелью нашей планеты. Поэтому я набрался наглости и сочинил свой словесный труд, надеясь, что таким образом продолжу и после смерти любимое дело – лечение животных.

Иван Ильич даванул зубами лимонину, сморщился и с отвращением бросил её в чашку.

– Мне этого не суждено, - сказал он

с кислым выражением лица. – Мои приборы при современном стремительном развитии науки и техники устаревают так быстро, что не успею сдохнуть.

– Пиши книгу с расчётом на будущие приоритеты, - подсказал сочинитель.

Иван Ильич опять сморщился, хотя лимона во рту не было.

– Не-е-о-хо-та, - протянул он как пацан при виде ненавистной овсянки. – А твою обязательно приобрету.

– Ничего не выйдет, - огорчил автор. – Не издана. Оказывается, издательствам мой опус о лечении животных не нужен. Им требуются Донцова, Маринина и иже с ними. Вернее, издать можно, но с солидной предоплатой издания и продажи. Таких денег у меня, ветеринара, конечно, нет, так что пришлось отложить свой словесный труд, как говорится, в долгий ящик до лучших времён.

«Зря ждёшь», - хотел обрадовать оптимиста Иван Ильич, - «не дождёшься!», - но тактично промолчал.

– Ну, ладно, - оторвался от окна надеющийся на лучшие времена литератор. – Мне, пожалуй, пора к Маше, а то разволнуется, придётся таблетками успокаивать.

Встал и хозяин, не возражая против окончания кукарекания, не удавшегося в большей степени по его вине. Освободившись от многочисленных табу Элеоноры и её окружения, он не хотел терять нечаянно обретённой свободы и потому без раздумья ощетинивался против всякого навязывания любых принудительных обязательств. Ему неприятны стали все без разбора, кто пытался учить жить. Особенно, если в это вмешивали ещё и высокие штампованные идеалы, нередко прикрывавшие низкие помыслы. Он, конечно, не думал ничего плохого о Курочкине, но сдержаться, пересилить себя не смог. Да и сам ветеринар виноват, настроившись на торжественный тон. Зачем? Покукарекали бы о футболе, животных, политике любимого правительства, в конце концов, или хотя бы о бабах под пузырёк, и всё было бы у них лады. А так оба остались неудовлетворёнными и собой, и товарищем.

– Сударю нужна сударыня, - изрёк напоследок ветеринар ещё одну истину.

– Догадываюсь, - согласился хозяин страдальца. – Гуляем вечерами, может, и встретим подходящую.

– Есть у меня на примете, - порадовал кобелиный благодетель, - такая же маленькая, пушистая, чёрно-белая…

– …зовут Джулией, или Юлькой, а хозяйку – Верой Васильевной, а у неё барахлит телевизор, - продолжил Иван Ильич и угадал.

Курочкин рассмеялся:

– И в этом интимном деле не удалось помочь. – Он прошёл к порогу, повернулся: - Всего хорошего, - хотел подать руку, но хозяин остановил:

– Подождите, мы тоже выйдем, по надобности, - бережно поднял Дарьку, сторожко наблюдающему с приподнятой головой за людьми, куда-то собирающимися без него. Попросил: - Открой и закрой, - и, мягко нащупывая не видимые под ношей ступени, медленно двинулся вниз.

– Запирать не надо? – спросил швейцар.

– Незачем, - ответил сосредоточенный на спуске носильщик.

На улице уже начинало темнеть, но жильцы ещё маялись без дела в праздной болтовне на скамейках и за столиком для домино и карт, и раненому животному негде было задрать заднюю лапу.